Капитализм и неравенство

Ваше большое обстоятельное чтение: перевод статьи «Капитализм и неравенство» Джерри Мюллера, в которой он объясняет генезис капитализма, его развитие и перспективы в постиндустриальном обществе с точки зрения социального неравенства. Учитывая, что в нашем обществе, травмированном приватизацией, основные черты, достоинства и недостатки капитализма люди понимают мало, мы рекомендуем эту статью всем читателям. Отдельно отметим, что основные моменты текста Мюллера (от смерти рабочего класса до смерти традиционной семьи в постиндустриальном обществе) были многократно проговорены в «Спутнике» (всякий раз вызывая взрыв негодования трудящихся). Текст большой, обстоятельный, поэтому мы рекомендуем читать его неспешно и вдумчиво.

политических дебатах в Соединенных Штатах и других развитых капиталистических демократиях в данный момент доминируют две проблемы: рост экономического неравенства и масштабы государственного вмешательства для решения этой проблемы. В 2012 году президентские выборы в США и сражения за «фискальный обрыв» показали, что в центре внимания левых сегодня находится увеличение государственного налогообложения и расходов с целью обратить вспять растущую стратификацию общества, в то время как в центре внимания правых — снижение налогообложения и расходов, в первую очередь для обеспечения экономического динамизма. Каждая сторона сводит к минимуму проблемы другой, и каждая, похоже, считает, что ее политика являются достаточной для обеспечения процветания и социальной стабильности. Обе неправы.

Неравенство действительно растет почти всюду в постиндустриальном капиталистическом мире. Но, несмотря на то, что думают многие из левых, это не результат политики, и сами политики, скорее всего, не смогут обратить его вспять, поскольку проблема имеет более глубокие корни и намного сложнее, чем принято считать. Неравенство является неизбежным продуктом капиталистической деятельности, а расширение равенства возможностей только увеличивает его. Просто потому, что некоторые лица и общества лучше, чем другие, используют возможности для развития и роста, которые дает капитализм. Несмотря на то, что думают многие из правых, это проблема всех, а не только тех, у кого получается хуже, или тех, кто идеологически привержен эгалитаризму, потому что оставленные без внимания растущие неравенство и экономическая нестабильность могут подорвать общественный порядок и создать популистскую реакцию против капиталистической системы в целом...

За последние несколько веков распространение капитализма вызвало феноменальный скачок в человеческом прогрессе, ведущий к немыслимому ранее увеличению материального уровня жизни и беспрецедентному росту всех видов человеческого потенциала. Внутренняя динамика капитализма, однако, наряду с преимуществами приводит к нестабильности, и поэтому его достижения всегда встречали сопротивление. Большая часть политической и институциональной истории капиталистического общества, по сути, была чередой попыток ослабить или смягчить эту нестабильность и только создание современной системы социального обеспечения в середине двадцатого века дало возможность капитализму и демократии сосуществовать в относительной гармонии. В последнее десятилетие развитие технологий, финансов и международной торговли вызвали новые волны и формы нестабильности для ведущих капиталистических стран. Это делает жизнь все более и более неравной и непредсказуемой не только для низшего и рабочего класса, но и для большей части среднего класса. Правые в значительной степени игнорируют эту проблему, а левые стремятся устранить ее любой ценой через действия правительства. Ни один из этих подходов не является жизнеспособным в долгосрочной перспективе. Современные капиталистические политики должны признать, что неравенство и нестабильность будут оставаться неизбежным результатом рыночных операций и найти способы оградить граждан от их последствий, в то же время как-то сохраняя динамизм, который приводит к огромным экономическим и культурным преимуществам капитализма в первую очередь.

Коммодификация и окультуривание

Капитализм представляет собой систему экономических и социальных отношений, основанную на частной собственности, обмене товарами и услугами свободными частными лицами и использовании рыночных механизмов для контроля за производством и распределением этих товаров и услуг. Некоторые его элементы существовали в человеческом обществе целую вечность, но только в семнадцатом и восемнадцатом веках в некоторых частях Европы и Северной Америки вся система заработала в полную силу. На протяжении всей истории большая часть домохозяйств потребляли основную часть того, что они производили и производили большую часть того, что они потребляли. Только с недавнего времени население некоторых стран начало покупать большую часть того, что они потребляют за счет выручки от продажи того, что они произвели.

Рост домашних хозяйств, ориентированных на рынок, и то, что получило название «коммерческие общества», имело чрезвычайно важное значение практически для всех аспектов человеческой деятельности. До капитализма жизнь регулировалась традиционными институтами, подчинявшими выбор и судьбы людей различным общественным, политическим и религиозным организациям. Эти учреждения старались свести изменения к минимуму, как блокируя людей от большого прогресса, так и защищая их от многих превратностей жизни. Появление капитализма дало людям больше контроля и ответственности за свою собственную жизнь чем когда-либо, что оказалось как освобождающим, так и ужасающим, открывая путь как регрессу, так и прогрессу.

Коммодификация — преобразование деятельности, осуществляемой для собственного потребления, в деятельность, продающуюся на открытом рынке — позволила людям использовать свое время более эффективно, специализируясь на производстве, в котором они были лучше других, и покупая нужные им вещи у других людей. Новые формы торговли и производства, использовавшие разделение труда, позволили производить предметы домашнего обихода дешевле, постоянно добавляя новые товары. Результатом, как отметил историк Ян де Фрис, было то, что современники назвали «пробуждение аппетита ума» — расширение субъективных желаний и новое субъективное восприятие потребностей. Это продолжающееся расширение желаний подвергалось осуждению критиками капитализма начиная с Руссо до Маркузе как «заключение людей в клетку неестественных желаний». Но оно также получило высокие оценки защитников рынка начиная с Вольтера за расширения спектра человеческих возможностей. Создание и удовлетворение все более сложных желаний и потребностей, с этой точки зрения, является сутью цивилизации.

Так как мы склонны считать товаром только физические объекты, мы часто упускаем из виду, в какой степени создание и все увеличивающаяся дешевизна распространения новых культурных товаров расширила то, что некоторые могут назвать средствами самосовершенствования. История капитализма — это в том числе истории распространения коммуникаций, информации и развлечений — вещей, с которыми и о которых стоит подумать.

Одним из первых современных товаров были печатные книги (в первую очередь Библии). Снижение их цен и повышение доступности были даже важнее для истории, чем, скажем, распространение двигателей внутреннего сгорания. То же самое произошло после распространения газетной бумаги, которая сделала возможными газеты и журналы. Что, в свою очередь, дало рождение новым рынкам информации и бизнесам сбора и распространения новостей. В восемнадцатом веке доставка новостей из Индии в Лондон занимала месяцы, сегодня та же операция займет секунды. Книги и новости сделали возможным не только расширение кругозора, но и воображения, развили нашу способность сопереживать другим и видеть свою жизнь по-новому. Капитализм и коммерциализация, таким образом, способствовали развитию как гуманизма, так и изобретательства.

За последнее столетие средства окультуривания пополнились за счет изобретения звукозаписи, кино и телевидения, а с появлением интернета и домашних компьютеров затраты на приобретение знаний и культуры упали до минимума. Для ищущих информацию новые средства окультуривания позволяют почти неограниченно расширять диапазон знаний.

Дела семейные

Несмотря на то, что капитализм открыл больше возможностей для развития человеческого потенциала, не всем удалось в полной мере воспользоваться ими. Формальные или неформальные барьеры на пути равенства возможностей исторически блокировали различные слои населения — такие, как женщины, меньшинства и бедные — от полноценного использования всех возможностей капитализма. С течением времени в развитом капиталистическом мире эти барьеры понизились или исчезли. То неравенство, что существует сегодня, в меньшей степени происходит от неравенства возможностей, чем от неравенства в способности ею воспользоваться (прим. ред. господин Мюллер имеет ввиду, что сегодня если ваша жизнь не задалась, то виноваты вы сами, а не ваше происхождение, выражая эту мысль предельно политкорректным языком). Эти неравные возможности, в свою очередь, тесно связано с врожденным человеческим потенциалом, с которого эти люди начинают, и в том, как семьи и сообщества стараются содействовать развитию этого человеческого потенциала.

Роль семьи в формировании у людей способности и склонности к использованию средства окультуривания, предлагаемых капитализмом, трудно переоценить. Домохозяйство является не только местом потребления и биологического воспроизводства. Это в том числе место, где дети общаются, воспитываются и получают образование, место, где формируются их привычки, что оказывает сильное влияние на их последующую судьбу в жизни и как участников рынка. Используя язык современной экономики, семьи — это мастерские, в которых производится человеческий капитал.

Семья формировала капитализм, создавая новые потребности и новые товары. В то же время, она была сама неоднократно изменена капитализмом, т.к. новые товары и новые средства производства давали новые способы времяпрепровождения членам семьи. По мере появления все новых товаров по все более низким ценам в течение 18 века семьи стали уделять все больше своего времени на рыночно-ориентированную деятельность, что положительно повлияло на потребительские способности. Поначалу зарплаты мужей даже немного снизились, но в сумме зарплаты мужа, жены и детей дали возможность семьям потреблять намного больше. Однако экономический рост и расширяющиеся культурные горизонты не всегда улучшали все стороны жизни для всех. Тот факт, что дети рабочего класса могли работать с самого детства, создавал стимулы пренебрегать их образованием, а вредность некоторых из новых товаров (белый хлеб, сахар, табак, дистиллированный спирт) при повышении их потребления не всегда означала улучшение здоровья и долголетия. В то же время из-за того, что женское рабочее время начало переориентироваться с семьи на рынок стандарты гигиены начали снижаться, что повышало риск заболеваний.

В конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков мы видим постепенное распространение новых средств производства во всей экономике. Это был век машин, характеризуемый замещением неорганическими источниками энергии (в первую очередь, паровыми двигателями) органических (человека и животных), что в разы повысило производительность труда. В отличие от обществ, основанных на сельском хозяйстве и кустарных производствах, в то время производство по большей части располагалось на больших заводах, построенных около новых двигателей, которые были слишком большими, слишком шумными и слишком грязными, чтобы располагаться дома. Тем самым работа все больше и больше дистанцировалась от дома, что в итоге начало менять структуру семьи.

Поначалу владельцы фабрик нанимали на работу женщин и детей, т.к. они были более послушны и обучаемы по сравнению с мужчинами. Но ко второй половине девятнадцатого века средний британский рабочий наслаждался существенным и устойчивым ростом реальной заработной платы, что привело к разделению труда внутри самой семьи по половому признаку. Мужчины, чья относительная сила давала им преимущество в производстве, все больше и больше работали на заводах по рыночной заработной плате, которой хватало для содержания всей семьи. В то же время рынок 19 века не мог давать сырье для производства таких товаров, как чистота, гигиена, питательные обеды и хорошее воспитание детей. Высшие классы могли получить их с помощью слуг. Но для подавляющего большинства семей такие услуги могли предоставить только жены. Это вызвало рост числа семей с мужчиной — кормильцем и разделением труда по половому признаку. Многие из улучшений в здоровье, образовании, долголетии, проявившихся начиная с середины девятнадцатого вплоть до середины двадцатого века, де Фриз объяснял перераспределением труда женщин с рынка на домашние хозяйства и, в конечном счете, перераспределением детского времени в пользу образования, а детского труда в пользу школ.

Динамизм и нестабильность

Большую часть истории главным источником человеческой нестабильности была природа. В таких обществах, как заметил Маркс, экономические системы были ориентированы на сохранение стабильности и, как следствие, стагнацию. Капиталистические общества, по контрасту, ориентированы на инновации и динамизм, создание новых продуктов, новых знаний, новых моделей производства и распространения. Все это сместило фокус источника нестабильности с природы на экономику.

Гегель заметил в 1828 году, что для мужчины в коммерциализированном обществе, живущем по модели добытчик-хранительница очага, ощущение собственной значимости было четко привязано к тому, имеете ли вы работу. Это представляло серьезную проблему, поскольку в динамичном капиталистическом обществе безработица была частой перспективой. Созданное рынком разделение труда означало, что многие работники имели узкую специализацию, подходящую лишь для ограниченного числа вакансий. Рынок создал постоянное изменение спроса, и рост спроса на новые товары означал падение спроса на старые. Мужчины, производившие старые товары, оставались без работы и без возможности получить новую квалификацию, которая позволила бы им участвовать в производстве новых товаров. Механизация производства также вела к потере рабочих мест. Иначе говоря, с самого начала креативность и инновационность индустриального капитализма были тесно связаны с нестабильностью для рабочей силы.

Маркс и Энгельс обрисовали динамизм капитализма, нестабильность, улучшение потребностей и расширение культурных возможностей в «Манифесте коммунистической партии»:

«Буржуазия придала космополитичный характер производству и потреблению в каждой стране путем эксплуатации мирового рынка. К великому огорчению реакционеров, она вырвала из-под ног промышленности национальную почву, на которой она стояла. Все исконные национальные отрасли промышленности уничтожены или уничтожаются. Их вытесняют новые отрасли промышленности, введение которых становится вопросом жизни и смерти для всех цивилизованных наций, в отраслях, которые работают не на местном сырье, а на сырье, взятом из отдаленных областей, произведенные товары которых потребляется не только в домашних условиях, но и в любой точке земного шара. Вместо старых потребностей, которые удовлетворялись производством отдельно взятой страны, мы находим новые, для удовлетворения которых требуются продукты из самых отдаленных стран и самого различного климата. На месте старой местной и национальной замкнутости, самодостаточности у нас есть связь в каждом направлении, всесторонняя зависимость наций».

В двадцатом веке экономист Йозеф Шумпетер, рассматривая эти вопросы в своем исследовании, охарактеризовал капитализм как «созидательное разрушение», в котором новые продукты и способы распределения и организации поставок товаров постоянно замещают старые. В отличие от Маркса, который видел источник этого динамизма в постоянном увеличении бестелесного «капитала» (за счет, как он думал, рабочего класса), Шумпетер сконцентрировался на роли предпринимателя, инноватора, разрабатывающего все новые товары и открывающего новые рынки и методы.

Динамизм и нестабильность, созданные промышленным капитализмом девятнадцатого века, привели к созданию новых институтов, направленных на уменьшение нестабильности, в том числе к появлению обществ с ограниченной ответственностью (ООО), чтобы уменьшить риски инвесторов; появлению профсоюзов для защиты интересов работника; касс взаимопомощи, чтобы предоставить заем и похоронную страховку; коммерческое страхование жизни. В середине двадцатого века в связи с массовой безработицей и остановкой производства времен Великой депрессии (а также политическими успехами коммунизма и фашизма, которые убедили многих демократов, что увеличение незащищенности представляет собой угрозу для самой капиталистической демократии), западные демократии пришли к государству всеобщего благосостояния (welfare-state). Разные народы создали различные комбинации конкретных программ, но в государствах всеобщего благосостояния было много общего, в том числе пенсии по старости, пособия по безработице и различные меры по поддержке семей.

Рост государств всеобщего благосостояния в течение десятилетий после второй мировой войны пришелся на время взрывного роста экономик Запада. Успех индустриальной экономики позволял откачивать прибыли и заработные платы в государственных целях посредством налогообложения. Демография послевоенной эпохи, в которой преобладала модель кормильца-мужчины, тоже помогала, так как умеренно высокая рождаемость создали благоприятное соотношение активных работников к иждивенцам. Образовательные возможности расширялись, так как элитные университеты принимали студентов на основе их академических достижений и потенциала, и все больше и больше людей поступало в высшие учебные заведения. В том числе начали снижаться барьеры для полноценного участия в жизни обществе женщин и меньшинств. В результате было установлено временное равновесие, в течение которого развитые капиталистические страны испытали сильный экономический рост, высокий уровень занятости и относительное социально-экономическое равенство.

Жизнь в постиндустриальной экономике

Для человечества конец двадцатого и начало двадцать первого века были периодом значительного прогресса, в немалой степени благодаря распространению капитализма по всему миру. Экономическая либерализация в Китае, Индии, Бразилии, Индонезии и других странах развивающегося мира позволила сотням миллионов людей избежать нищеты и перейти в средний класс. Потребители в более развитых капиталистических странах, таких как Соединенные Штаты, тем временем испытали радикальное снижение цен на многие товары, от одежды до телевизоров, а также поток огромного количества новых товаров, которые изменили их жизнь. Самыми замечательными, пожалуй, были перемены в средствах самосовершенствования. Как отмечает экономист Тайлер Коуэн, большая часть плодов последних изобретений «в наших умах и в наших ноутбуках, а не в приносящих доходы секторах экономики». В результате «большая часть ценности интернета проживается на личном уровне и никогда не сможет отобразиться в цифрах производительности труда». Многие из великих музыкальных представлений ХХ века доступны на YouTube бесплатно. Многие из великих фильмов ХХ века, ранее ограничивавшиеся случайными показами в художественных кинотеатрах нескольких крупных городов, можно увидеть в любое время за небольшую ежемесячную плату. Вскоре великие университетские библиотеки будут доступны в Интернете для всего мира, многие же другие беспрецедентные возможности для личного развития еще ожидаются.

Весь этот прогресс, однако, омрачен многолетними особенностями капитализма: неравенством и нестабильностью. В 1973 году социолог Дэниэл Белл отметил, что в развитых капиталистических странах мира знание, наука и технологии ведут к тому, что он назвал «постиндустриальным обществом». Как производство в свое время вытеснило сельское хозяйство, как основной источник занятости, так и сектор услуг в настоящее время замещает производство. В постиндустриальной, основанной на знаниях, экономике, производство промышленных товаров в большей степени зависит от технологического развития, чем от квалификации работников, которые изготавливают и собирают продукцию. Это означает снижение необходимости и экономической ценности квалифицированных и полуквалифицированных фабрично-заводских рабочих так же, как ранее снижение необходимости и ценности сельскохозяйственных рабочих. В такой экономике востребованными навыками являются научно-технические знания и умение работать с информацией. Революция в области информационных технологий, которая охватила экономику в последние десятилетия, только усугубляет эту тенденцию.

Одним из критических последствий роста постиндустриальной экономики было изменение роли и статуса женщины и мужчины. Мужское преимущество в доиндустриальную и индустриальную эру основывалось на физической силе, что в наше время все меньше и меньше пользуется спросом. Женщины же, напротив, благодаря биологической расположенности либо за счет умения общаться и эмоциональному интеллекту становятся все более важны в экономике, ориентированной на сферу услуг, а не на производство. Доля экономики, в которой могут участвовать женщины, возросла, а их труд стал более ценным, что приравнивает проведенное в домашних трудах время к потерянным карьерным возможностям.

Это привело к растущей замене семей мужчина-кормилец — женщина-домохозяйка домохозяйствами с двойным уровнем доходов. Сторонники и критики возвращения женщин в экономику имеют тенденцию преувеличивать заслуги идеологической борьбы феминисток, в то же время недооценивая роль изменения в характере капиталистического производства. Перераспределение труда женщин от домашнего хозяйства стало возможным частично благодаря появлению новых товаров, которые сократили необходимое рабочее время на поддержание домашних хозяйств (таких как стиральные машины, сушильные машины, посудомоечные машины, водонагреватели, пылесосы, микроволновые печи). Увеличение времени, затрачиваемого на рыночную активность, в свою очередь, породило спрос на бытовые потребительские товары, требующие меньших затрат труда (например, полуфабрикаты и готовые продукты питания) и росту ресторанной отрасли и фаст-фудов. Что, в свою очередь, привело к коммерциализации ухода за детьми, пожилыми и немощными, о которых все больше и больше заботятся не родственники, а наемные работники.

Среди женщин наметилась тенденция к получению более высокого уровня образования и повышению профессиональных навыков, что сопровождается изменением социальных норм в выборе брачных партнеров. В век свадеб кормильца — домохозяйки, женщины, как правило, делали в выборе партнеров ставку на трудоспособность. Мужчины, в свою очередь, ценили в женщинах их домашние навыки больше, чем профессиональные достижения. Для мужчин и женщин не было необычным вступать в брак с партнерами примерно с таким же интеллектом, но женщины, как правило, выходили замуж за мужчин более высокого уровня образования и заработков. После перехода от индустриальной экономики к постиндустриальной экономике услуг и информации женщины присоединились к мужчинам в получении признания через оплачиваемую работу, а трудолюбивые пары сегодня, скорее всего, созданы из сверстников с равными уровнями образования и сопоставимыми уровнями экономических достижений — процесс, который называют «однотипный подбор» (assortative mating).

Рост неравенства

Постиндустриальные социальные тенденции оказали значительное влияние на неравенство. Если доход семьи удваивается при каждом шаге по экономической лестнице, то общий доход семей выше по лестнице будет расти быстрее, чем общий доход тех, кто ниже. Но для значительной части домохозяйств внизу социальной лестницы никакого удвоения не было — относительная оплата труда женщин возросла, а относительная оплата менее образованных мужчин-рабочих снизилась. Последние рассматриваются как все менее и менее привлекательные партнеры для создания семьи. Часто ограничения человеческого капитала, которые делают таких людей менее трудоспособными, также делают их менее желанными в качестве партнеров, и черты характера мужчин, которые хронически безработны, ухудшаются все сильнее. Из-за того, что их возможности приносить деньги в семью падают все сильнее, их перестают рассматривают как потенциальных партнеров — отчасти потому, что женщины в наше время могут рассчитывать на пособия от государства в качестве дополнительного независимого источника дохода, хотя и скудного.

В Соединенных Штатах наиболее ярким событием последних десятилетий была стратификация браков среди различных классов и этнических групп общества. После введения послаблений в законе о разводе 1960-х был замечен рост числа разводов среди всех классов. Но в 1980-х годах характер разводов меняется: число разводов снизились среди более образованной части населения, в то время как показатели разводов среди менее образованной части продолжают расти. Кроме того, образованные и обеспеченные чаще женятся, в то время как эта вероятность падает для менее образованных. Учитывая роль семьи в качестве инкубатора человеческого капитала, такие тенденции имеют важное побочное воздействие на неравенство. Обширные исследования показывают, что дети, воспитанные двумя родителями, более склонны к развитию самодисциплины и уверенности в себе, что важно для успеха в жизни, а дети, особенно мальчики, воспитываемые в неполных семьях (или, что еще хуже, в семье, где мать имеет ряд временных отношений), имеют более высокий риск неблагоприятных исходов.

Все это происходит в период растущего равенства доступа к образованию и роста разницы доходов в зависимости от образования. Оба этих фактора увеличивают важность человеческого капитала. Первым из элементов человеческого капитала являются когнитивные способности: быстрота ума, способность делать выводы и применять шаблоны, полученные из опыта, и способность справляться с психическими сложностями. Вторым — характер и социальные навыки: самодисциплина, упорство, ответственность. Третьим являются актуальные знания. Все эти качества имеют решающее значение для успеха в постиндустриальной экономике. Экономист Бринк Линдси отмечает в своей последней книге «Человеческий капитализм», что в период между 1973 и 2001 годами в США среднегодовой рост реальных доходов составлял всего 0,3 % для людей в нижней пятой части распределения доходов по сравнению с 0,8 % для людей в середине пятой и 1,8 % для находящихся в верхней пятой. Аналогичные примеры можно привести и во многих других странах с развитой экономикой.

Глобализация не была причиной увеличивающегося неравенства дохода с человеческого капитала, но она упрочила его. Экономист Майкл Спенс проводит различие между «торгуемыми» товарами и услугами, которые можно легко импортировать и экспортировать, и «неторговыми», что невозможно экспортировать. Все чаще «торгуемые» товары ввозятся в более развитые капиталистические страны из менее развитых, где стоимость рабочей силы ниже. Так как промышленные товары и рутинные услуги уходят в менее развитые страны, заработная плата относительно неквалифицированных и необразованных работников в развитых капиталистических обществах продолжает снижаться и дальше, если этим людям каким-то образом не удается найти хорошо оплачиваемую работу в неторговом секторе.

Влияние современных финансов

Рост неравенства усугубляется ростом незащищенности и тревоги для людей выше по экономической лестнице. Одной из тенденций, способствующих развитию проблемы, была финансиализация экономики, прежде всего в Соединенных Штатах. Это явление было охарактеризовано как «капитализм финансовых менеджеров» экономистом Хайман Мински, а финансовым экспертом Альфредом Раппопортом было названо «агентский капитализм».

Еще в 1980-х годах финансы являлись важным, но ограниченным элементом американской экономики. Фондовый рынок был составлен из отдельных инвесторов, больших или малых, вкладывающих свои деньги в акции компаний, имеющих хорошие долгосрочные перспективы. Инвестиционный капитал был также доступен от основных инвестиционных банков на Уолл-стрит и их зарубежных коллег, представляющих из себя частные партнерства, в которые партнеры вкладывали собственные деньги. Все это стало меняться после появления больших пулов капитала и профессиональных финансовых менеджеров, вместо, собственно, владельцев капитала.

Одним из источников такого нового капитала стали пенсионные фонды. В послевоенные десятилетия, когда основные отрасли американской промышленности вышли из второй мировой войны как олигополии с ограниченной конкуренцией и большими, расширяющимися рынками сбыта в стране и за рубежом, их прибыли и перспективы развития позволяли им предлагать сотрудникам пенсионные планы с установленными выплатами, при этом компании брали риски на себя. К 1970-ым годам американская экономика стала более конкурентоспособной, корпоративные прибыли стали менее определенными, и компании (а также различные государственные организации) попытались переложить риск, предложив управление своими пенсионными фондами в руки профессиональных финансовых менеджеров, которые, как ожидалось, должны были приносить значительные прибыли. В итоге пенсионные доходы сотрудников теперь зависели не от прибыли своих работодателей, а от судьбы их пенсионных фондов.

Другим источником нового капитала стали университеты и другие некоммерческие организации, накопления которых выросли первоначально благодаря пожертвованиям, но их дальнейший рост ожидался с помощью инвестиционных действий. И еще один источник нового капитала появился от вложений частных лиц и правительств в развивающихся странах, где быстрый экономический рост в сочетании с высокой склонностью к сбережениям и стремлению к относительно безопасным инвестициям привел их к большим вложениям в финансовую систему США.

Частично вдохновленные этими возможностями, традиционные инвестиционные банки Уолл-стрит превратились в публичные корпорации. Таким образом, они тоже начали инвестировать не только за счет собственных средств, но и с помощью чужих денег — привязав бонусы своих партнеров и сотрудников к годовой прибыли. Все это создало весьма конкурентоспособную финансовую систему, в которой преобладают инвестиционные менеджеры, работающие с большими капиталами, получающие зарплату на основании их предполагаемой способности зарабатывать больше других. Структура оплаты в такой среде вынуждала менеджеров фондов максимизировать краткосрочные прибыли, и это давление дошло и до руководителей компаний. Сжатый временной горизонт создает соблазн получения немедленной прибыли ценой долгосрочных инвестиций, будь то в исследования и разработки или в повышение квалификации рабочей силы компании. И для сотрудников и для их руководителей результатом является постоянная ротация, что увеличивает вероятность потери рабочих мест и экономическую нестабильность.

Передовые капиталистические экономики действительно требуют мощного финансового сектора. Отчасти это простое расширение разделения труда: передача решений об инвестировании профессионалам позволяет остальному населению освобождать психическое пространство для достижения вещей, которые они делают лучше или о которых больше заботятся. Усложнение капиталистической экономики означает, что предпринимателям и руководителям корпораций нужна помощь в принятии решений — когда и каким образом привлекать заемный капитал. И частные инвестиционные фонды, инвестировавшие в компанию и заинтересованные в ее развитии и росте ее стоимости, играют ключевую роль в стимулировании экономического роста. Эти и другие вопросы, которыми занимаются финансисты, имеют важное значение. Для работы с ними требуется интеллект, трудолюбие и драйв, так что неудивительно, что специалисты в этой области получают хорошие зарплаты. Но, несмотря на все эти преимущества и их важное социальное значение, финансиализация общества, тем не менее, имеет печальные последствия, такие как увеличение неравенства путем увеличения разрыва между теми, кто наверху (из за огромных заработков финансовых менеджеров), и увеличения незащищенности среди тех, кто стоит ниже (из за концентрации на краткосрочных прибылях, без учета последствий).

Семья и человеческий капитал

В сегодняшнем глобализованном и финансиализированном постиндустриальном окружении человеческий капитал сильнее чем когда-либо влияет на определение жизненного пути. Это делает саму семью важнее, и каждое поколение социальных исследователей открывает заново (к огорчению многих из них), что ценности, транслируемые семьей, как правило, являются решающим фактором успеха в школе и дальнейшей жизни. Как экономист Фридрих Хайек отметил полвека назад в его «Конституции свободы», главное препятствие на пути истинного равенства возможностей в том, что невозможно найти замену интеллигентным родителям или эмоционально и культурно воспитывающей семье. Говоря словами из недавнего исследования, проведенного экономистами Педро Карнейро и Джеймсом Хекманом, «различия в уровне сознательных и бессознательных навыков внутри семей с разными доходами и происхождением проявляются очень рано и сохраняются надолго. Школа, по сути, только увеличивает эти ранние различия».
Семья делает вклад различными способами: генетика, дородовой и послеродовой уход, культурные ценности, передаваемые семьей. Конечно, деньги тоже имеют значение, но часто менее значимы, чем эти основные немонетарные факторы (распространение книг в семье гарантирует хорошие показатели в школе больше, чем доходы родителей). По мере того, как общества станут более меритократичными, вклад семьи в развитие ребенка и его заработки в будущем будет иметь тенденцию к сближению.

Образованные родители склонны вкладывать больше времени и энергии в уход за ребенком, даже если оба работают. Семьи с сильным человеческим капиталом с большой вероятностью плодотворно используют лучшие средства окультуривания, предлагаемые капитализмом (такие, как онлайн-обучение), избежав потенциальных ловушек (к примеру, просмотр телевизора и компьютерные игры).

Это влияет на способность детей получать формальное образование, которое все в большей степени (по крайней мере, потенциально) доступно для всех, независимо от экономического или этнического статуса. На рубеже двадцатого века только 6,4 % американских подростков окончили школу, и только один из 400 закончил колледж. Таким образом, существовала огромная часть населения, желающая учиться, но не имеющая такой возможности. Сегодня в США процент закончивших среднюю школу составляет около 75 % (по сравнению с пиком в 80 % в 1960), и примерно 40 % молодых людей учатся в колледже.

The Economist недавно повторил шибболет (прим. ред. «Библейское выражение, в переносном смысле обозначающее характерную речевую особенность, по которой можно опознать группу людей (в частности, этническую), своеобразный «речевой пароль»): «В обществе с равенством возможностей позиция родителей на лестнице доходов должна иметь незначительное влияние на детей». Дело в том, что чем больше равенство институциональных возможностей, тем большее значение имеет вклад семьи в человеческий капитал. Как отметил поколения назад политолог Эдвард Банфилд в «The Unheavenly City Revisited»: «Образование благоволит ребенку среднего и высшего классов, потому что только такой ребенок имеет качества, которые делают его обучаемым». Улучшение качества школ может улучшить общую образовательную статистику, но они имеют тенденцию к увеличению, а не уменьшению разницы в достижениях между детьми из семей с различным уровнем человеческого капитала. Недавние исследования, которые имеют цель продемонстрировать меньшую социальную мобильность в Соединенных Штатах в наше время, чем в прошлом (или чем в некоторых европейских странах), не замечают, что это на самом деле может быть в извращенной форме связано с увеличением равенства возможностей. И в этом отношении, вполне возможно, Соединенные Штаты могут быть просто на переднем краю тенденции, только появляющейся в других развитых капиталистических обществах.

Различия в групповых достижениях

Семья является не единственным социальным институтом, оказывающим серьезное влияние на развитие человеческого капитала и, в конечном итоге, влияющая на успех на рынке. То же самое происходит с сообществами, такими как религии, расы и этносы. В своей книге 1905 года «Протестантская этика и дух капитализма» социолог Макс Вебер отметил, что протестанты, как правило, получают лучшие экономические результаты, чем католики, а кальвинисты — лучшие, чем лютеране. Вебер представил культурное объяснение этого различия, основанное на различных психологических склонностях, создающихся разными конфессиями. Несколько лет спустя в «Евреи и современный капитализм» ровесник Вебера Вернер Зомбарт предложил альтернативное объяснение для различия успеха групп, частично основанное на культурных склонностях и частично — на расовых. И в 1927 году их младший коллега Шумпетер назвал свое эссе «Социальные классы в этнически однородной среде», потому что он считал само собой разумеющимся, что в этнически смешанных условиях уровень достижений будет варьироваться в зависимости от этнической принадлежности, а не только класса.

Объяснения, предлагаемые для таких примеров, менее важны, чем тот факт, что производительность различных групп была многолетней особенностью в истории капитализма. И такие различия продолжают существовать сегодня. В современных Соединенных Штатах, например, азиаты (особенно без учета выходцев с островов Тихого океана), как правило, превосходят неиспаноязычных белых, которые, в свою очередь, превосходят латиноамериканцев, которые, в свою очередь, превосходят афро-американцев. Для доказательства достаточно взглянуть на образовательные достижения, заработок или характерные признаки семей, к примеру, частоту родов вне брака.

Западные европейские страны (особенно североевропейские народы) с большим уровнем равенства, чем в Соединенных Штатах, как правило, имеют этнически более однородное население. В последние годы волны иммиграции сделали многие развитые индустриальные общества менее этнически однородными, в том числе они все более стратифицируются по общественным линиям. При этом некоторые группы иммигрантов показывают лучшие результаты, чем коренное население, а у других это получается хуже. В Великобритании, к примеру, дети китайских и индийских иммигрантов имеют тенденцию добиваться лучших результатов, чем коренное население, в то время как у негров из Карибского бассейна и пакистанцев показатели ниже. Во Франции это потомки вьетнамцев и дети североафриканского происхождения. В Израиле лучше получается у детей русских иммигрантов, а у иммигрантов из Эфиопии, как правило, результаты ниже. В Канаде это дети китайцев и индийцев, а на худшей стороне — латиноамериканцы и люди из стран Карибского бассейна. Большая часть этого расхождения может быть объяснена различиями в классе и уровне образования среди групп иммигрантов в странах их происхождения. Но поскольку сами диаспоры выступают в качестве носителей и инкубаторов человеческого капитала, закономерности могут сохраняться в течении долгого времени.

В случае с Соединенными Штатами иммиграция играет еще большую роль в обострении неравенства, учитывая динамичную экономику страны, ее культурную открытость и географическое положение, США привлекают как лучших в мире и самых ярких, так и наименее образованных. Это поднимает верхнюю и понижает нижнюю часть экономической лестницы.

Почему образование — не панацея?

Растущее признание увеличивающегося экономического неравенства и социальной стратификации в постиндустриальных обществах, естественно, привело к дискуссии о том, что может быть сделано для сокращения неравенства. В американском контексте ответ любой стороны прост: образование.

Часть логики, на которой базируется это рассуждение, сосредоточена на колледже. Существует растущий разрыв в шансах достичь успеха между теми, кто закончил колледж, и теми, кто этого не сделал, откуда легко сделать вывод, что в колледж должны попасть все, кто только может. К сожалению, несмотря на растущий процент американцев, которые учатся в колледже, они не обязательно получают больше знаний. Растет количество неквалифицированных выпускников колледжа, многие недоучиваются до конца, другие получают образование, не соответствующее необходимому уровню.

Наиболее значительные расхождения в учебных достижениях происходит еще до колледжа, между тем, если отслеживать статистику окончания средней школы, а также основные различия в производительности (по классу и этнической принадлежности), расхождения проявляются еще в начальной школе. Таким образом, вторая часть аргументации об образовании фокусируется на начальном и среднем образовании. Меры, предлагаемые здесь, включают вложение в школы больших денег, предложение большего выбора родителям, увеличение частоты тестирования студентов и повышения качества педагогический подготовки. Даже если некоторые или все из этих мер будут использованы, ни одна из них не смогла бы сократить разрыв между студентами из различных социальных групп, потому что формальное школьное образование само по себе играет относительно небольшую роль в создании и сохранении различий в достижениях учеников.

Эти различия имеют свои истоки в различных уровнях человеческого капитала, которым дети обладают, когда они поступают в школу. Что приводит нас к третьей части логики сторонников образования — более интенсивному вмешательству в детство. Из предложений — перенос детей из семейного окружения как можно раньше в образовательные учреждения на как можно большее время или даже попытка ресоциализации целых кварталов (как в проекте «зона детей Гарлема»). Есть примеры отдельных достижений таких программ, но пока непонятно, насколько это воспроизводимо в большем масштабе. Многие программы показывают краткосрочную пользу для познавательных способностей, но большинство из этих достижений, как правило, исчезают со временем, а те, которые остаются, как правило, незначительны. Вполне вероятно, что такие программы улучшают некогнитивные навыки и черты характера, способствующие экономическому успеху, но ценой значительных затрат и инвестиций, ценой использования ресурсов, отнятых у более успешных части населения или с заменой других, более успешных стратегий.

По всем этим причинам неравенство в развитых капиталистических обществах будет неизбежно расти, по крайней мере, на данный момент. Действительно, одним из основных выводов современных социальных научных исследований является то, что разрыв между семьями с высоким уровнем доходов и семьями с низкими доходами увеличился, а разрыв достижений в образовании и занятости между детьми из этих семей увеличился еще больше.

Что можно сделать?

Капитализм сегодня продолжает давать замечательные преимущества и наращивать возможности для самосовершенствования и личностного развития. Но сейчас эти достижения связаны с недостатками, в частности, с ростом неравенства и незащищенности. Как Маркс и Энгельс точно отметили, основным отличием капитализма от других социальных и экономических система являются его «постоянные перевороты в производстве, непрерывное потрясение всех общественных отношений, вечная неуверенность и движение».

В конце восемнадцатого века величайший американский студент и практик политической экономии Александр Гамильтон написал глубокие замечания о неизбежной двусмысленности государственной политики в мире творческого разрушения:

«Это судьба человека, возложенная на него провидением, что всему полезному, чем он пользуется, должна сопутствовать беда. Что каждый источник его счастья должен быть источником его страданий, за исключением одной только Добродетели. Только это добро может быть таким, какое есть... Истинный политик будет способствовать всем тем институтам и планам, которые делают людей счастливыми в соответствии с их природными склонностями, которые множат источники отдельных удовольствий и увеличивают национальные ресурсы и силы. Он должен заботиться обо всех возможных способах и компонентах, которые могут быть разработаны в качестве профилактики или коррективы зла, являющегося вечным спутником временного благословения»

Сейчас, как и тогда, вопрос только в том, как сохранить временные благословения капитализма и как разработать профилактические меры и коррективы того зла, что ему вечно сопутствует.

Одним из потенциальных лекарств от проблем растущего неравенства и незащищенности является простое перераспределение доходов от верхней части экономики на дно. Оно имеет два недостатка. Первым является то, что с течением времени те силы, которые приводят к неравенству, вновь заявляют о себе, требуя еще более агрессивного перераспределения. Во-вторых, в какой-то момент перераспределение приводит к существенному возмущению и препятствует экономическому росту. В некоторой степени такое перераспределение возможно и необходимо посредством налогов, но, насколько оно подходит, вопрос спорный, в то же время такая политика никогда не решит основной проблемы.

Вторым лекарством является политика правительства, закрывающая разрыв между отдельными лицами и группами, предлагая льготные условия для отстающих, но такое лекарство может оказаться хуже, чем сама болезнь. Независимо от предполагаемой выгоды, дополнительное стимулирование отдельных категорий граждан неизбежно создает чувство несправедливости среди остального населения. Более серьезным минусом является их стоимость с точки зрения экономической эффективности, так как по определению эта политика способствует получению должностей менее квалифицированными специалистами, которые не достигли бы их на основе заслуг. Кроме того, политики, запрещающие использование меритократических критериев в области образования, найма и кредитования просто потому, что у них есть «различное воздействие» на судьбы различных этнических групп или потому, что они вносят вклад в усиление неравенства, неизбежно будут ухудшать качество системы образования, рабочей силы и экономики.

Третий вариант лечения — поощрение экономических инноваций, которые принесут пользу всем, оно является наиболее перспективным. Сочетание интернета и вычислительной революции может оказаться сравнимым с приходом электричества, которое способствовало почти невозможному ряду событий, изменивших общество в целом непредсказуемым образом. Среди других выгод интернет радикально увеличил скорость получения знаний, каковая скорость являлась ключевым фактором экономического роста, по крайней мере, с восемнадцатого века. Добавьте к этому перспективы в других областях, находящихся все еще в зачаточном состоянии, таких как биотехнологии, биоинформатика и нанотехнологии. Перспективы будущего экономического роста и постоянного совершенствования человеческой жизни выглядят достаточно ярко в этом свете. Тем не менее, даже продолжающиеся инноваций и экономический рост не позволят ликвидировать или значительно снизить социально-экономическое неравенство и нестабильность, потому что индивидуальные, семейные и групповые различия будут по-прежнему влиять на развитие человеческого капитала и профессиональные достижения.

Капитализму, чтобы продолжать быть законным и приемлемым для населения в целом (в том числе и на нижних и средних ступенях социально-экономической лестницы) и устраивать как проигравших, так и победителей, нужно сделать много шагов. Правительственные социальные программы, помогающие уменьшить неуверенность, облегчающие чувство неудачи на рынке и поддерживающие равенство возможностей, должны дополняться и активно использоваться. Такие программы, уже существующие в большинстве развитых капиталистических мира, включая Соединенные Штаты, должны быть признаны необходимыми, и должны сохраняться, а не урезаться. Крупные государственные расходы на социальное страхование являются правильным ответом на некоторые врожденные черты капитализма и не являются «зверем», которого нужно «держать на голодном пайке».

В Соединенных Штатах, к примеру, крайне необходимы такие меры, как социальное обеспечение, пособие по безработице, продовольственные талоны, возврат налога на доходы, Medicare, Medicaid, а также дополнительный уход, предоставляемый с помощью Affordable Care Act, предоставляемый прежде всего тем, кто оказался менее успешным и более всего пострадал от сегодняшней экономики. Невозможно представить, что спрос населения на такие программы будет уменьшаться. И безответственно сокращать их при росте неравенства и нестабильности. Осведомленный личный интерес тех, кто зарабатывает, пользуясь благами общества капиталистической динамики, должен привести их к выводу, что неразумно сопротивляться утрате некоторых из своих завоеваний рынка, если они хотят поддерживать социальную и экономическую стабильность. Правительственным программам нужны структурные реформы, но правые должны признать, что умеренно щедрые программы социальной помощи должны остаться, по вышеперечисленным причинам.

Левые, в свою очередь, должны понять, что агрессивные попытки устранить неравенство могут быть как слишком дороги, так и бесполезны. Сам по себе успех прошлых попыток увеличения равенства возможностей — например, путем увеличения доступа к образованию и запрещением различных форм дискриминации — означает, что в развитых капиталистических обществах сегодня отсутствуют большие ресурсы неиспользованного человеческого потенциала. Поэтому дополнительные меры по обеспечению равенства, вероятно, принесут меньше прибыли, чем их предшественники, но обойдутся дороже. И поскольку такие меры связаны с отвлечением ресурсов людей с большим человеческим потенциалом к людям с меньшим, или производятся в обход критериев достижений и заслуг, они могут тормозить экономический динамизм и рост, от которого зависят государства всеобщего благосостояния.

Задачей государственной политики в развитых капиталистических странах, таким образом, является сохранение темпов экономического динамизма, которые обеспечат рост выгод для всех, и в то же время управление стоимостью программ социального обеспечения, необходимых для того, чтобы сделать жизнь граждан терпимой в условиях растущего неравенства и незащищенности. Разные страны будут подходить к этой проблеме по-разному, так как их приоритеты, традиции, размер и демографические и экономические характеристики различаются. Полезной отправной точкой может быть отказ от политики привилегий и политики негодования и простой и ясный взгляд на то, чем капитализм на самом деле является, без идеализации его поклонниками и демонизации критиками.