Экономика выбирает Трампа

Современная история летит по американским горкам экономических циклов. За последние сто лет ее прочно поставили на рельсы макроэкономики. И если вдруг начинает казаться, что аттракцион неприлично замедлился, пора приготовиться и держаться крепче. Именно это мы уже четыре года и наблюдаем: вывернутые конечности, сломанные шеи, летящие в бездну тела забывших пристегнуться. Под вопли, крики и слезы западных миллениалов, убаюканных мифом о том, что поездка закончилась, что все хоть сколько-нибудь серьезные решения давно приняты за них. Что ни большой политики, ни больших вопросов, ни великих перемен на их век уже не выпадет. К тому, что золотой миллиард придет в движение, они оказались морально не готовы. Зато готовы оказались мы, но об этом в самом конце.

Кое-что о причинности

Триумфы популистов с самыми разными платформами уже никак не оправдаешь временным сбоем глобализационных настроек. Сам термин «популизм» поменял свое значение. Отныне для того, чтобы получить такой ярлык, недостаточно просто топить за права угнетенных трудящихся: традиционным левым не нужны конкуренты. Набиваться в друзья к низам, из которых пьют кровь корпорации (банки, профсоюзные мафии) теперь надо по-особому — как минимум требуя переустройства миропорядка, завязанного на неолиберализме. Никакой иной коннотации, кроме разграничения «свой-чужой», в этой бирке не осталось: что общего у троцкиста Сандерса, национал-социалистки (я честно не знаю, как еще обозначить ее взгляды одним словом) Ле Пен и брезгливой, последовательно правой Alternative für Deutschland? Да ничего, кроме клейма «популизма».

При этом Трампа, Фараджа, Мэй и клан Ле Пен при всем желании не назовешь людьми с улицы. Чего стоит только команда 45-го президента США, наполовину состоящая из миллиардеров с Wall Street, людей, знающих систему изнутри и очень хорошо понимающих, каким образом ее можно изменить. Так что успехи несистемных идей и «несистемных» кандидатов вписываются в большой системный паттерн. Их победа была не только предсказуема, но и неоднократно предсказывалась специалистами, чей круг интересов далек от опросов общественного мнения и медиа-аналитики. В 2016-м сбылись прогнозы тех, кто последние тридцать лет следит за курсом глобальной экономики: и британский референдум, и выборы в США, и Италия — железные следствия поворота, который давно в ней наметился. Почему макроэкономисты обнаружили тренд первыми? Ответ кроется в том, насколько независимые события на самом деле независимы.

Простой пример: 23 июня Соединенное Королевство решает начать процедуру выхода из ЕС. Уже 24 июня Трамп, публичный сторонник Brexit’а, прилетает в Шотландию на открытие своего гольф-клуба. Вскоре, 8 ноября, Трамп становится избранным президентом. Через четыре дня, 12 ноября, Найджел Фарадж, главный евроскептик Великобритании, встречается в Trump Tower с её владельцем. Визит дружбы, в ходе которого «обсудили свободу и победы», ничего особенного. А 13 января в Trump Tower зашла попить кофейку уже Марин Ле Пен, но, по утверждению пресс-секретаря избранного президента Хоуп Хикс, встреча не состоялась. Никакого эффекта домино, кроме понятного информационного наложения одного события на другое, здесь не может быть: государства разные, проблемы разные, верно? Для макроэкономики не совсем.

Контуры глобального рынка в том виде, в котором мы его знаем, были заданы 73 года назад на Бреттон-Вудской конференции. МВФ, ВТО, база для Всемирного банка в виде МБРР, — весь этот фундамент заложен в стенах отеля Маунт Вашингтон в июле 1944-го. Основные доли активов нового мирового порядка, если не брать колонии и изнуренного гражданской войной китайского Франкенштейна, получали США, Великобритания и Франция. В дальнейшем менялись нюансы в виде роли золота и целевых параметров, но конфигурация стола и соотношение фишек у каждого игрока сохранялись без заметных изменений. Суть кроется в следующем. Если брать только МВФ, то первыми по весу голосов сегодня выступают (в порядке убывания) США, Китай, Япония, Германия, Франция и Соединенное Королевство. Теперь взглянем на такую штуку, как капитализация рынка акций в свободном обращении.

Простое сложение номинальной и реальной экономической мощи показывает, что за нити планетарной экономической сети дергают все те же пауки: США, Великобритания плюс колонии (про управление экономикой стран Содружества мы уже писали) и Франция плюс колонии (про это писали тоже). Единственное новое лицо — вставшая с колен Япония, но происходящее там сегодня только подтверждает общую картину. Все остальные так или иначе становятся обслугой глобализации первого (развитые страны), второго (развивающиеся) и третьего (Африка и социалистические реликты в Азии и Латинской Америке) уровня. Короче говоря, никто не спорит, что глобализация — объективный процесс, которому классические национальные государства, переживающие в XXI веке институциональный кризис, скорее склонны мешать, чем способствовать. Но вот элиты этих государств, тот самый один процент от одного процента, вольны определять путь, по которому глобализация идет. Национальные интересы для них — средство удержания собственного господства на том уровне, где идеологические ярлыки теряют всякий смысл. В июле 1944-го это хорошо понимали, что толкает нас к собственно макроэкономической части проблемы.

Раунд I

Кто был главным идейным вдохновителем Бреттон-Вудской системы? Джон Мейнард Кейнс. К кейнсианству можно относиться по-разному, однако других экономистов его уровня и влияния, способных предложить обкатанную программу регуляции экономик западных стран, на тот момент просто не было. А регуляция была необходима, правда, скорее по политическим, нежели по экономическим соображениям. В конце Второй мировой США и их союзники решили, что длительная массовая безработица есть экзистенциальная угроза для капитализма как системы, и этой угрозы необходимо избежать любой ценой. Во-первых, половина Европы лежала в руинах. Во-вторых, десятки миллионов людей, на несколько лет забывших про все, кроме убийств себе подобных, возвращались домой со всеми вытекающими проблемами адаптации к мирной жизни. В условиях неясной перспективы развития отношений с СССР большая безработица могла оказаться бомбой, заложенной в фундамент западных демократий. Последователей у Кейнса имелось достаточно, и трудами таких фигур как Михал Калецкий полная занятость стала подаваться как необходимая, безопасная и прогрессивная мера, единственный риск которой — рост государственного долга, которым должна закрываться дыра в бюджете. Как результат, западные правительства на долгие годы сделали своей основной целью фиксацию уровня безработицы в районе 4%. Трудящегося к западу от Рейна было решено завалить работой и дешевыми кредитами так, чтобы он и думать забыл о «советском социалистическом рае». Пару десятилетий с задачей худо-бедно справлялись, но к началу 70-х рынок взял свое: последовавший за войной Судного дня нефтяной шок нанес западным экономикам удар, на который ни государство, ни частный сектор не смогли вовремя и адекватно отреагировать.

Вспомнили Кейнса — грех не вспомнить Ф. Хайека, предсказавшего итог заигрывания с безработицей еще в 1950-м:

«Любая попытка обеспечения полного трудоустройства в тех сферах, где занятость может держаться лишь за счет продолжения кредитной экспансии, создает следующую дилемму: либо экспансия продолжается (что означает инфляцию), либо она останавливается и уровень безработицы становится еще более высоким, чем в ситуации, в которой временное увеличение занятости не применялось».

В общем, все зависит от того, насколько на самом деле экономика той или иной страны готова обеспечить рабочие места со стабильным доходом. Равно как и движение трудовой силы, так как безработица всегда охватывает определенные отрасли и регионы сильнее других. Вопрос реальной мобильности населения и реальных возможностей предприятий. Но кейнсианцы в упор отказывались видеть природу рынка труда, который по сути ничем не отличается от любого другого товара:

«Вопрос здесь — будут ли рабочие скорее склонны менять свои места при растущем или стабильном спросе. Главное отличие в том, что в первом случае побуждением к поиску новой работы будет более высокая заработная плата. Во втором — невозможность зарабатывать привычные деньги на старом месте, что также становится толчком к его смене. Первый вариант более привлекателен, и, как показывает практика, более эффективен; …продолжающаяся выплата их прежних заработков способна лишь отсрочить передвижение труда, которое в конечном счете все равно случится. Не стоит также забывать, что в намерении удержать тот же уровень занятости в падающих отраслях, средний размер зарплат там обрушится гораздо сильнее, чем при возможности сокращать штат».

Чего Хайек никак не ожидал от западных правительств, так это того, что кредитная экспансия станет общим местом даже перед угрозой невиданной ранее инфляции. Обозначенную им проблему удержания трудовой силы в условиях, когда из-за искусственно заниженного уровня безработицы смена начальства оказывается крайне легким делом, решили путем постоянного повышения зарплат. Что запустило механизм cost-push инфляции, при котором вынужденно высокие издержки на оклад труда взвинчивали цены товаров. Которые, в свою очередь, заставляли рабочих требовать еще больших зарплат, и все снова закручивалось по спирали. Ситуация усложнялась еще и тем, что политические амбиции рабочего класса неслись вверх наперегонки с ростом цен: начало 70-х обозначилось небывалым расцветом власти профсоюзов в развитых странах.

Трудящихся слишком сильно разгуляли. Эти времена стали настоящим «раем для должника», когда займы обесценивались в реальном выражении, а зарплата продолжала расти, что грозило коллапсом не только для производства, но и для банковской системы: инфляция действовала как драконовский налог на возврат инвестированных средств. Последним гвоздем в гроб Бреттон-Вудских принципов стала начатая Линдоном Джонсоном война с бедностью, когда «бесплатные деньги» начали вкачивать уже напрямую. Для глобальной стагфляции, при которой бешеный рост цен вошел в обратную пропорцию с ростом экономики, требовался только легкий внешний пинок, что и случилось в 1973-ем. Промышленные зоны западных стран стали покрываться целыми цепями из умирающих городов типа Детройта, и с этим срочно нужно было что-то делать.

Orange is the new black

Для лучшего понимания дальнейших тезисов вспомним принцип Гудхарта. Чарльз Гудхарт был советником Банка Англии по монетарной политике с 1969-го по 1980-й и его же главным советником с 1980-го по 1985-й. Выступая в середине 70-х на конференции при Резервном банке Австралии, он высказал простую, но знаменательную мысль: «Как только правительство принимает попытку контроля любого частного набора финансовых активов, его изменения перестают быть надежным индикатором трендов в экономике». Введение новых закономерностей не было предметом статей, с которыми Гудхарт выступал: они были целиком и полностью посвящены монетарной политике Великобритании (впервые выражение «закон Гудхарта» было употреблено в шутку им самим же). Но идея прижилась, и позднее британцу пришлось пойти еще дальше, распространив закон на все экономические показатели: «…любая наблюдаемая статистическая закономерность имеет тенденцию разрушаться, как только на неё оказывается давление с целью управления [экономикой]». Гудхарт оказался в центре «смены вех» в денежной политике Соединенного Королевства, пик его карьеры пришелся на первые годы Маргарет Тэтчер, так что его имя можно полноправно назвать в ряду других архитекторов неолиберальной революции 80-х. Рейганомика, тэтчеризм и безымянные, но не менее замечательные телодвижения французского государства (политикой «жесткой экономии» первым занялся премьер-социалист Фабиус, ушедший в отставку через два года и передавший эстафету голлисту Шираку; и все это при несменяемом леваке Миттеране, вгрызшемся в президентское кресло на 15 лет) смогли обеспечить долгожданный экономический рост. Безработицу, как и вообще степень участия государства в экономике, отпустили, что вскоре дало свои плоды: подъем компенсировал шок от возвращения показателя трудоустройства на его естественный уровень. Завоевания неолиберализма закрепились в виде Вашингтонского консенсуса 1989-го, свода рекомендаций для государств, желающих получить помощь от МВФ и Всемирного банка. В конце концов в 1991-м главная (политическая) причина строительства государства всеобщего благосостояния, основанного на кейнсианских принципах, ликвидировала сама себя в Беловежской пуще. Казалось, для неолиберального миропорядка не осталось никаких видимых препятствий. Однако в код макроэкономики 2.0 закрался всего один маленький нюанс: то, что изначально подавалось как меры по возвращению роста цен на его естественный уровень, постепенно превращалось в новую идею фикс. Вместо безработицы новой ветряной мельницей главных действующих лиц отныне стало удержание инфляции.

Марк Блит, профессор университета Брауна и известный критик мер «жесткой экономии», избрал «нарушения» закона Гудхарта в качестве точек, приводящих к смене всего паттерна макроэкономики. По его мнению, за последние тридцать лет мир переродился из «рая должника» в «рай кредитора», где доля капитала в национальном доходе стала небывало высокой, в то время как зарплаты продолжали (и продолжают) стагнировать. Рост, безусловно, шел, но в полной мере его результатами смогли насладиться лишь крупные собственники: зарплата переставала увеличиваться на фоне массового переноса капиталов в развивающиеся страны и растущего миграционного потока. Дело еще и в том, что рыночная «нормализация» зарплат сильно затянулась. Если брать ситуацию по США, то некогда завоеванный уровень минимального размера оплаты труда во многих отраслях оказался завышен настолько, что после того, как рынок отпустили, в реальном выражении он догнал свои показатели начала 70-х только в последние годы. Продолжающееся падение покупательной способности из-за сокращения реального уровня зарплат и доходов в последние шесть лет заставляло падать и цены. Не только в США, но и на Западе вообще поиск работы сотрудником, нетрудоустроенным от полугода и дольше, приводит к получению еще менее доходных мест: ожидаемый результат посткризисного падения спроса на рынке труда. Так что на происходящее сегодня накладываются и призраки экономических потрясений сорокалетней давности: с одной стороны, выбитое ранее льготное положение для рядовых трудящихся вступает в противоречие с рыночной реальностью. С другой — финансовая элита только потворствует переводу капиталов на развивающиеся рынки, фактически разрешая конфликт между наемным работником и работодателем отправкой работодателя в Китай. Что приводит нас к теме банков.