Усмирение братишек: история Кронштадтского восстания 1921 года

18 марта 2016 года исполняется 95 лет со дня легендарного штурма Кронштадта.

Кронштадтское восстание стоит особняком в истории антикоммунистических мятежей — с большевиками тут дрались не золотопогонные белогвардейцы, которых можно было обвинить в желании реставрировать монархический строй, и не крестьяне, кулаки и капиталистический элемент. Нет, восстали революционные морячки-братишки с Балтфлота, свергавшие Временное правительство. Взбунтовалась гордость и краса Октябрьской революции.

Хотя матросы и не наступали, предпочитая обороняться, большевиков этот мятеж напугал до одури. В Петрограде объявили осадное положение, а давить восстание отправили огромные силы — половину от общей численности красноармейцев, усмирявших антоновщину, хотя в Тамбове красные имели дело с целой губернией, а здесь бунтовал только Кронштадт.

К тому же в войсках начались случаи неповиновения. Красноармейцы отказывались идти в атаку на классово близких матросиков. Пришлось разворачивать за спинами наступающих заградительные отряды, а дезертиров и «шептунов» расстреливать.

Моряки Балтфлота начали роптать уже в конце 1920 года, о чем свидетельствуют донесения особистов. К слову, большевикам удалось развернуть поистине огромную сеть осведомителей (в Кронштадте штат стукачей был втрое больше положенного). Они и до мятежа, и во время него прекрасно знали, что происходит на острове — кто командует восставшими, какие у них планы и к чему идет дело.

Матросов возмущало многое, но особенно — что командовать Балтфлотом поставили большевика Раскольникова (настоящая фамилия — Ильин). Никаким пролетарием Ильин-Раскольников не был, а был дворянином и потомком героя Чесменского сражения. Он ещё в институте познакомился с Молотовым-Скрябиным и примкнул к друзьям рабочих. Чтобы отмазаться от фронта, Ильин пошел в гардемарины и благополучно досидел до февраля 1917 года, а потом принялся работать с морячками по большевистской линии. В годы Гражданской войны командовал волжской флотилией, был заместителем Троцкого по морским делам, успел побывать в британском плену, но благополучно вернулся из Лондона и получил под команду Балтфлот.

С собой он привез жену, Ларису Рейснер (тоже дочку непростых родителей). Та до революции была средней руки журналисткой, а потом пошла обхаживать высокопоставленных большевиков, у которых числилась то комиссаршей, то секретаршей. Перечислять полный список её мужей и любовников слишком долго — достаточно сказать, что последним из них был Радек, а это, согласитесь, уже за пределами здравого смысла.

К слову, после восстания Раскольникова-Ильина перевели на дипломатическую работу, и в 30-е он сделался одним из самых высокопоставленных советских невозвращенцев. Умер во Франции при странных обстоятельствах — то ли заболел, то ли покончил с собой, то ли попался агентам НКВД.

Раскольников начал наводить на Балтфлоте порядок. Отпуска и ночевки на берегу запретили. Отменили демобилизацию тем, кому уже подошел срок, и эти люди продолжали сидеть на кораблях без дела. Ну и образ жизни красного дворянства тоже сказался: матросов возмущало, что штаб живет гораздо роскошнее простых моряков, причем не только в смысле еды, но и в смысле общения с противоположным полом.

В итоге к концу 1920 года 40% членов коммунистической ячейки Балтфлота вышли из нее, причем в донесениях особо отмечалось, что некоторые матросы демонстративно рвут при этом партбилет.

К тому же из отпусков возвращались деревенские парни и привозили тревожные новости: реквизиции, репрессии, грабежи. Подавляющее большинство матросов было призвано из деревни, и красочные описания продразверстки имели понятный эффект. Потом большевики оправдывались, мол, в Кронштадте восстала темная деревенская голытьба, зараженная кулацкой мелкобуржуазной психологией. Проблема в том, что тремя годами ранее эти же самые люди считались авангардом нового мира и гвардией октябрьского переворота. Особист Фельдман докладывал:

«Все, и беспартийные, и партийные в один голос жалуются на удручающие вести с родины: у того последнюю лошадь отняли, у другого старика-отца посадили, у третьего весь посев забрали, там последнюю корову увели, тут реквизиционный отряд забрал все носильные вещи и т. д.»

Военный коммунизм тем временем переставал работать — грабить дальше было невозможно, потому что некого, а новый хлеб преступно отказывался расти сам собой несмотря на расстрелы недобитой контры. В Петрограде начался почти голод. В феврале 1921 года из города одна за другой летели шифровки следующего содержания:

«Продовольственное положение гарнизона критическое. Очень часто красноармейцы просят милости по домам. Последние дни в частях округа констатируется большое количество обмороков. На почве истощения обмороки принимают массовый характер.

В Петроградском трамвайном парке рабочие бросили работу. Бастовали все рабочие в количестве 1037 человек. Причина несвоевременная доставка хлеба. В Балтийском судостроительном заводе бастовали 3700 человек. В Кабельном заводе, 1-ой Государственной табачной фабрике, Гвоздильном заводе, Арсенале и др. происходили общие собрания, на которых в большинстве случаев выносились резолюции с требованием свободной торговли, улучшения пайка, свободный переход с завода на завод и т. д. Красноармейцы, где только возможно, стараются что-нибудь обменять на хлеб, ходят по квартирам обывателей после работы».

В Москве происходило то же самое — в феврале там митинговали десятки тысяч рабочих, требуя улучшения продовольственного снабжения.

Большевики тоже не теряли времени даром. Поняв, что они теряют контроль над рабочими и крестьянами, красные принялись лихорадочно готовиться к возможным восстаниям, усилив агитационную работу в ЧОНах (частях особого назначения — карательных батальонах, набранных из идейных большевиков).

Рабочие продолжали роптать. 11 февраля закрылись около ста петроградских заводов, в том числе такие гиганты, как Путиловский и Обуховский. Над городом вновь нависла угроза голода. Однако большевиков заботили не отощавшие рабочие и красноармейцы, а охрана своей поколебавшейся власти от политических противников.

24 февраля в Петрограде объявили военное положение, и под этим предлогом начались аресты влиятельных меньшевиков и эсеров. Закрыли театры. Был сформирован военный совет из трех человек: Лашевича, Анцеловича и Аврова. Тройка получила право закрывать самые беспокойные заводы. Опасаясь бунта на Балтфлоте, большевики решили на всякий случай ослабить морячков: нормы снабжения гарнизона изменили — раньше остров получал сразу месячную норму продовольствия, а теперь только недельную.

28 февраля был издан приказ ВЧК «Об усилении борьбы с контрреволюцией», в котором вина за все забастовки и митинги возлагалась на контрреволюционные силы эсеров и меньшевиков. Приказ гласил:

«В случае выступления рабочих на улицу — разлагать толпу включением в ее состав людей-коммунистов. На виду толпы арестов отнюдь не производить. О всех забастовках и событиях подобного рода срочно доносить в ВЧК шифрованными телеграммами».

В тот же день начались митинги в Кронштадте. До моряков давно уже доносились слухи о выступлениях рабочих в Петрограде, и они отправили на разведку несколько человек. Те подтвердили, что в городе неспокойно и пролетарии от отчаяния начинают бунтовать. 28 февраля состоялся флотский митинг, собравший 14 тысяч человек. Он начинался как собрание команд двух самых крупных линкоров, «Севастополя» и «Петропавловска», но вскоре к толпе присоединились гарнизонные команды и жители города.

На митинге проголосовали за резолюцию, которая содержала следующие требования:

— Перевыборы советов тайным голосованием.

— Свобода слова для всех социалистических и крестьянских партий.

— Свобода собраний и профсоюзов.

— Освобождение левых политзаключенных.

— Улучшение условий содержания в тюрьмах и концлагерях.

— Уравнение пайков для рабочих.

— Отмена заградительных отрядов и ЧОНов.

— Отмена политотделов в армии и на флоте.

— Свобода торговли и кустарного производства для крестьян.

В тот же день глава Петрограда Зиновьев телеграфировал Ленину:

«В Кронштадте два самых больших корабля Севастополь Петропавловск приняли эсеровски черносотенные резолюции предъявив ультиматум 24 часа. Среди рабочих Питера положение по-прежнему очень неустойчивое».

На следующий день, 1 марта 1921 года, состоялся еще более многочисленный митинг, на который приехал представитель большевиков Калинин. Именно этот день в современных источниках считается началом восстания. Калинин пытался выступить на митинге, пристыдив матросов и призвав их к порядку, но был освистан и под крики «Давай хлеба» покинул крепость, даже не договорив. После этого коммунистов начали арестовывать, схватили недавно назначенного комиссара Балтфлота Кузьмина. За резолюцию проголосовали второй раз. Кронштадт оказался в руках восставших.

С военной точки зрения, мятежники устроились отлично. Кронштадт был отлично укреплен и располагал артиллерией. Кроме того, в скором времени растаял бы лёд, и тогда крепость сделалась бы вообще неприступной. Но вот запасов продовольствия хватало в лучшем случае на пару недель.

В тот же день восставшие создали Временный революционный комитет, который возглавил Степан Петриченко. Петриченко призвали на службу еще в 1913 году, и после Октябрьской революции он успел отметиться в одном важном событии — провозглашении Советской республики матросов и строителей. Эту безумную республику со странным названием провозгласили на острове Нарген (сейчас Найсаар) неподалеку от Эстонии. Собственно, Петриченко и придумал экзотическое государственное образование, состоявшее из пары сотен жителей острова и сотни моряков. Молодое строительное народовластие продержалось два месяца; потом немцы заняли Эстонию и выдвинулись к острову, а морячки спешно погрузились на корабль и уплыли.

По своим политическим взглядам Петриченко был близок к анархо-коммунистам, некоторое время состоял в партии большевиков, но ушел. К началу Кронштадтского восстания он занимал должность старшего писаря на линкоре «Петропавловск».

Кроме него во временный повстанческий комитет входили машинный старшина Архипов, мастер электромеханического завода Тукин и заведующий третьей трудовой школой Орешин. Однако большевики знали толк во лжи и изворотливости. Узнав, что кронштадтской артиллерией командует генерал Козловский, красный военспец и бывший царский генерал, они принялись активнейшим образом использовать этот факт в пропаганде, объявляя Козловского руководителем восстания. От своих агентов красные отлично знали, что Козловский не имеет отношения к матросской верхушке, но это их не смущало. Расчет большевиков был понятен — через генерала мятеж можно было объявить белогвардейской черносотенной затеей. «Петроградская правда» 2 марта опубликовала воззвание от имени Ленина и Троцкого:

«Открыто появилась на сцене группа бывшего генерала Козловского (начальника артиллерии). Бывший генерал Козловский с тремя офицерами, фамилии коих еще не установлены, открыто выступили в роли мятежников. Под их руководством были арестованы комиссар Балтфлота т. Кузьмин, председатель Кронштадтского Совета т. Васильев и ряд других должностных лиц. Таким образом, смысл последних событий объяснился вполне. За спиной эсеров и на этот раз стоял царский генерал».

Петроград объявили на осадном положении, Козловского — вне закона. Всех его родственников немедленно нашли и отправили в лагеря. Друзей их тоже арестовали, но позднее отпустили. Осадное положение выглядело довольно сурово — войскам позволялось стрелять по любым скоплениям людей на улицах, а после 9 вечера начинался комендантский час.

Матросы, разумеется, читали петроградские газеты и пытались оправдаться. В частности, в воззвании моряков к рабочим и крестьянам они призывали не верить слухам о белогвардейских генералах.

Большевики же совершенно не стеснялись, одновременно объявляя своих противников эсерами и черносотенными монархистами. В одном месте писали так:

«Белогвардейцы проучены горьким опытом. Не раз и не два они были биты в открытом бою. Теперь они стали хитрее. Они знают, что за помещиками и капиталистами ни один честный рабочий, моряк или красноармеец не пойдет. Поэтому они выпускают для начала своих замаскированных агентов, эс-эров и меньшевиков, поручая им подготовительную работу.

Вот уже неделя, как в Петрограде разыгрывается эта подлая белогвардейская комедия. Воспользовавшись тяжелой заминкой в подвозе топлива и продовольствия, господа эс-эры и меньшевики, покорные воле Антанты, старались вызвать волнения в Петрограде.

А тем временем в спину петроградских рабочих направляется остро отточенный белогвардейский нож из Кронштадта».

А в другом случае запугивали уже золоченой монархией:

«Дело просто и ясно. Рабочие красного Петрограда знают, с кем им приходится иметь дело. Еще одна, не отрубленная пока, голова монархической гидры шипит и скалит зубы на власть трудящихся, на лучезарное красное знамя коммунизма. Но тщетны все усилия белогвардейщины. Мощь рабочего красного города дала отпор Краснову, смяла Юденича, она сметет со своей дороги и нового монархического последыша Козловского. Карающий меч пролетариата отрубит последнюю голову ядовитой монархической гидре. Белые генералы, как и прежде, не обманут и не победят рабочий народ, идущий за знаменем Советов».

3 марта восставшие поняли, что никаких переговоров большевики вести не намерены, и начали формировать штаб обороны крепости. В него вошел ряд офицеров-военспецов, в том числе и Козловский, продолживший командовать артиллерией.

На следующий день красные выдвинули матросам ультиматум, пообещав, что сохранят жизнь только безоговорочно сдавшимся прямо сейчас, а в случае отказа печальная судьба местных жителей будет на совести восставших. Четыре сотни кронштадтцев, в основном красноармейцы и коммунисты, перебежали на берег. Примерно столько же активных коммунистов матросы арестовали и заперли в трюмах, но не тронули. В крепости осталось 23 тысячи человек.

Большевики начали спешно готовить штурм — нужно было успеть до того, как растает лёд. Вновь сформировали 7-ю армию (к которой раньше принадлежал кронштадтский гарнизон), расформированную несколькими месяцами ранее. Командовать поставили Тухачевского.

В Кронштадте на эти приготовления смотрели спокойно. Оборонявшиеся чувствовали себя в безопасности и даже упражнялись в поэзии на страницах местных газет. Сохранились, например, такие стихи красноармейца Данилова:

Ты сидишь у избушки и смотришь с мольбой
Как коммуна с чекой догоняет:
Коммунисты плуты и военный контроль
У крестьянина все отбирают.

Ты грустишь, но о чем, не о прошлых ли днях,
Когда были все сыты, одеты,
А теперь только спросишь лишь хлеба кусок,
Тебе скажут: «читайте декреты»,

О, поверь: коммунизм — это тот же хомут,
Что России на шею надели,
А коммунии власть всю Россию вниз гнет
Но неправда мы все ж оттерпели.

Подожди еще миг и исчезнут совсем
Коммунисты с их подлой затеей,
И восстанет крестьянин, рабочий народ
На свободный их труд и артели.

Поэзия умилительная, но хорошо показывает стихийные антикоммунистические настроения восставших, которые сами большевики называли мелкобуржуазной психологией.

Штурм крепости был назначен на 8 марта. Дату выбрали не случайно, а к празднику — в этот день открывался съезд РКП(б), и разгром гнусных белогвардейских черносотенцев оказывался очень кстати. 7 марта началась артиллерийская подготовка, и утром следующего дня красная гвардия побрела по льду на штурм.

Атаку отбили без особенных усилий. Красноармейцы не проявляли энтузиазма — одно дело бить «буржуев», и совсем другое — своих же братишек (чьи требования, к слову, казались голодным солдатам, набранным из таких же крестьян, вполне справедливыми). Донесения красных командиров и комиссаров пестрят жалобами на низкий моральный дух, упаднические настроения и неповиновение солдат. Вот только часть донесений:

561-й стрелковый полк т. Егоровского был ночью брошен в наступление и, пройдя полверсты, отказался дальше продвигаться, принужденный к этому силой, он в количестве около батальона сдался кронштадтцам.

2-й батальон курсантов — настроение перед наступлением было плохое, не желали идти в наступление. После ряда увещеваний из 3-й роты согласилось 90 человек идти (в большинстве коммунисты) в наступление, это подбодрило других, из остальных рот присоединилось еще 100 человек. Прибытие саперной роты петроградских курсантов, настроенных по-боевому, подбодрило остальных, кроме 6-й роты и школы 92-го полка, в отношении последних пришлось принять репрессивные меры, вплоть до угрозы трибуналом и расстрелом. Младший комсостав не отказывался от наступления, но и не проявил достаточной инициативы, растерялся. По сведениям присутствующих там политработников и военкома полка Чеботова впредь курсанты согласятся вряд ли идти в наступление: ввиду массового отказа курсантов и даже коммунистов военком полка правой группы т. Чеботов просил сложить с него обязанности.

Воинские части, предназначенные для наступления на Кронштадт, разлагались с чрезвычайной быстротой, причины к этому являлись: агитация против «комиссародержавия», материально-продовольственное положение, «страсти» о наступлении на Кронштадт, что крепость неприступная не только потому, что она хорошо вооружена, но и потому, что кругом ея обломан лед и пешим туда идти нельзя — все равно утонут и т. д. Разложение вылилось в неисполнение приказов боевого характера идти на лед. Затем ряд полков отказались занять боевые позиции, и в результате Минский и Невельский полки подняли восстание, вернее восстали с оружием в руках и пулеметами, вышли из казарм с намерением снять ряд легких батарей и присоединиться к мятежникам Кронштадта. Восставшие полки были силой оружия и отчасти увещеванием о том, что будет все прощено, обезоружены курсантами, после чего благодаря своевременному пребыванию сотрудников Особого Отдела, в момент восстания работавших в среде восставших как «свои», удалось выхватить зачинщиков в количестве ста с небольшим человек, из которых 74 человека расстреляно Тройкой; остальные освобождены.

Большевикам пришлось прибегать к непопулярным мерам, чтобы хоть как-то заставить солдат подчиниться. Несколько сотен «шептунов» и «дезертиров» были расстреляны по приговору трибуналов. Позади неустойчивых частей разворачивали заградительные отряды. Мобилизовали ответственных партийных работников, в том числе и три сотни делегатов Х съезда партии, отправленных на фронт чуть ли не прямо с заседания. Силы 7-й армии увеличили до 24 тысяч человек. Их разделили на две группы. Северной, наступавшей на крепость с севера, командовал Казанский, Южной, шедшей со стороны Ораниенбаума — Седякин. Стоит отметить, что в Южной группе комиссаром стал сам Ворошилов. Чтобы поднять моральный дух солдат, не понимавших смысла этой операции, начальство пообещало щедрую раздачу наград. И действительно, Ордена Боевого Красного Знамени за Кронштадт получили почти 500 человек — беспрецедентный случай, «Знамя» еще никогда не раздавали настолько массово.

о том как подписаться за 5 минут не выходя из дома.