Как Веймарская республика стала Третьим рейхом: обстоятельный рассказ. Часть II

трасти, бушевавшие в руководстве нацистской партии в середине 1920-х, конечно, поучительны и многое способны рассказать нам о принципах партийной политики (и еще больше — о принципах внутрипартийной интриги). Однако не стоит забывать, что какое бы значение этим событиям ни придали историки впоследствии, в тот момент все это выглядело бурей в стакане воды. Объединенная, реорганизованная, преодолевшая кризис НСДАП на парламентских выборах в мае 1928 года набрала 810 000 голосов, что принесло ей… 12 мест в Рейхстаге (из 491). Конечно, это было лучше, чем ничего, но не сильно. И самое главное: все понимали, что шансы на резкое улучшение показателей — очень скромные. Если только в стране и мире не произойдет ничего из ряда вон выходящего.

Сейчас можно до бесконечности спорить о том, насколько Гитлер предвидел наступление Великой Депрессии в Америке, а насколько это было чистое везение. Сам он, конечно же, неоднократно говорил, что всегда исходил из того, что столь тотальная зависимость германской экономики от американских кредитов рано или поздно выйдет Веймарской республике боком. Проблема только в том, что наиболее детальные и конкретные из этих высказываний относятся к более позднему времени, а задним умом крепки все. С другой стороны, нельзя сказать, чтобы крах 1929 года стал для понимающих людей такой уж неожиданностью. История последних 200 лет — вплоть до происходящего сейчас на наших глазах — вообще демонстрирует, что биржевые катастрофы обычно оказываются совсем уж «громом среди ясного неба» только для обывателей. Люди, более-менее пристально следящие за процессами в мире финансов, как правило, «нутром чуют», что надвигается что-то нехорошее. Другое дело, что это предчувствие почти никогда не может предотвратить или смягчить катастрофу — в том числе и потому, что моменту окончательного краха обычно предшествуют несколько «ложных» обвалов биржи с последующим восстановлением. Финансисты устают от криков «волк!», и в результате приход реального волка все равно застает их врасплох. О том, что на американском фондовом рынке зреет колоссальный спекулятивный пузырь, экономисты говорили еще с 1928 года, если не раньше, так что теоретически Гитлер мог и слышать что-то об этих экспертных оценках. Доподлинно мы вряд ли когда-нибудь это узнаем. Бесспорно, однако, что он сумел чрезвычайно быстро сориентироваться в стремительно меняющейся ситуации.

Нью-Йоркская фондовая биржа рухнула 24 октября 1929 года — это был тот самый «черный четверг», о котором хотя бы краем уха слышали все. Но это лишь начало падения — на самом деле худшим днем в истории NYSE стал следующий вторник, 29 октября. Падения ждали все (кроме совсем уж жизнерадостных идиотов), но такого грандиозного обвала не предполагал никто. Началась в полном смысле этого слова паника. По Америке пошла волна банкротств и самоубийств финансистов. Покачнулась и фактически застопорилась банковская система. Встала промышленность. А дальше экономические последствия покатились по миру, как цунами.

Германия почувствовала на себе эти последствия почти сразу же. Сначала иссяк поток кредитов от американских банков. А между тем сроки возврата старых кредитов наступали (сапогом на горло). Германская финансовая система охнула и затрещала по швам. Объем международной торговли резко упал, что означало стремительное сокращение немецкого экспорта — а за счет него, среди прочего, финансировался импорт жизненно необходимого Германии сырья и продовольствия. Началось сокращение промышленного производства — с конца 1929 по 1932 год оно упало почти вдвое. Миллионы людей оказались на улице. Малый бизнес погибал. В мае 1931 года рухнул крупнейший австрийский банк, «Кредитанштальт», и это повлекло за собой цепную реакцию среди тесно связанных с ним немецких банков. Когда 13 июля обрушился один из важнейших банков Германии, «Дармштедтер унд Национальбанк», правительство вообще временно приостановило работу всей банковской системы. Американский президент Гувер предложил объявить мораторий на выплаты по всем оставшимся военным долгам, в том числе и по германским репарациям (да, в 1931 году немцы все еще платили репарации). Мораторий вступил в силу с 6 июля, но даже это не смогло спасти Германию, снова летевшую в пропасть.

А что происходило в это время в германской политике? Густав фон Штреземанн, канцлер, с чьим именем был связан выход страны из предыдущего кризиса и последующие относительно сытые годы, умер за три недели до «черного четверга», словно подведя своей смертью черту под целой эпохой в жизни Веймарской республики. Пришедший ему на смену Герман Мюллер, последний социал-демократ на посту канцлера (и последний глава правительства, созданного коалицией демократических партий), подал в отставку в марте 1930-го из-за разногласий между партиями по поводу фонда страхования от безработицы. Его сменил Генрих Брюнинг, лидер фракции Католического центра. Это был уважаемый политик, известный своими высокими моральными качествами и безукоризненным послужным списком (среди прочего — естественно, ветеран войны, капитан в отставке, кавалер Железного креста). Забавно, но похоже, Брюнинг сам не понимал, что своим назначением обязан армейской протекции — мы-то сейчас знаем, что его кандидатуру предложил президенту фон Гинденбургу генерал Курт фон Шляйхер. А Гинденбург в душе всегда оставался военным и охотно прислушивался к бывшим коллегам.

Брюнинг попытался протолкнуть через Рейхстаг программу финансовых мер, направленных на спасение экономики, однако не смог заручиться поддержкой большинства. Тогда он обратился за помощью к Гинденбургу — статья 48-я Веймарской конституции наделяла президента в чрезвычайной ситуации правом утверждать законы своим декретом, без участия парламента. А ситуация в экономике была такая, что требовала как раз чрезвычайных мер. Гинденбург согласился. Но Рейхстаг не собирался сдаваться — он постановлением потребовал у президента отменить декрет. В условиях кризиса германский парламентаризм начинал трещать по швам сам по себе — органы власти республики вошли в жесткую конфронтацию, в которой никто не собирался уступать. Тогда Брюнинг сделал следующий шаг, который тогда казался вполне логичным и рядовым, но в итоге сыграл судьбоносную роль. В июле 1930 года он обратился к президенту с просьбой распустить Рейхстаг и назначить новые выборы, на которых — надеялся канцлер — ему удалось бы сформировать устойчивое умеренное парламентское большинство. Почему Брюнинг был так уверен в результате — до сих пор остается загадкой для историков. Любой, кто отдавал себе отчет о происходящем в Германии (а Брюнинг не производит впечатления несведущего человека — в конце концов, именно он ратовал за антикризисную финансовую программу), должен был понимать, что центристы выборы не выиграют. Миллионы безработных, стремительно разоряющийся малый бизнес. И новый фактор, которому суждено было сыграть немалую роль в назревавших событиях — примерно четыре миллиона молодых избирателей, только что получивших право голосовать, но совершенно неустроенных и не видящих перед собой никаких реальных жизненных перспектив. Результат получился соответствующий. Умеренные партии (ориентировавшиеся на пресловутый «средний класс») потеряли в общей сложности больше миллиона голосов (свои позиции сохранил только Католический центр, но поскольку его союзники оказались разгромлены, ни о какой коалиции большинства не могло быть и речи). Примерно столько же потеряли социал-демократы. Правые национал-консерваторы лишились двух миллионов из ранее имевшихся четырех. Коммунисты получили 4,5 млн голосов (3,2 миллиона на прошлых выборах) и увеличили свое присутствие в Рейхстаге с 54 до 77 мест. НСДАП, имевшая 810 000 голосов, набрала… 6 409 000. Число депутатов-нацистов в Рейхстаге выросло с 12 до 107, что разом сделало их второй по величине фракцией в парламенте.

Очевидно было, что именно нацисты смогли лучше всех воспользоваться наставшими трудными временами. Очевидно было также, что большую роль здесь сыграла риторика Гитлера, нацеленная на самых ущемленных и обездоленных кризисом людей — на безработных, неустроенную молодежь… Интересно было другое — немалую часть новых голосов НСДАП получила от представителей «среднего класса», разочаровавшихся в тех партиях, за которые они голосовали традиционно. Собственно, подавляющая часть голосов, потерянных центристами и консерваторами, досталась именно нацистам. То есть люди уходили от тех партий, которые специально строились «под средний класс», к национал-социалистам, которые «партией среднего класса» себя никогда открыто не провозглашали, а, наоборот, стремились (хоть и не всегда успешно) подчеркнуть свою связь с рабочими — даже в название партии эту связь вынесли. Почему так получилось?

В Веймарской Германии, как и в современной России, были чрезвычайно популярны спекуляции на тему пресловутого «среднего класса». Уж точно не было недостатка в политиках, видевших в этом классе «своего избирателя». И, как и в современной России, понимание природы этого «среднего класса», его интересов и устремлений у каждого было свое. Более того, как это очень часто случается, когда какую-то социальную группу ставят на пьедестал и начинают ей поклоняться, политики в основном приписывали «среднему классу» свое собственное представление о том, чего он должен желать и какими ценностями жить. В России конца XIX века народовольцы и славянофилы примерно по тому же принципу лепили свой образ мифического русского крестьянина. В ход шли все расхожие (и до сих пор, кстати, популярные) мифы о том, что «средний класс» — это консерватизм, приверженность порядку и уважение к собственности. Оно, конечно, бывает верно в определенных обстоятельствах (когда в стране все хорошо, экономика более-менее уверенно развивается, перспективы завтрашнего дня понятны)… Но сторонники такого взгляда часто забывают о том, что есть «средний класс» на деле, а не в теории, особенно в стране с неустойчивой, «переходной», «посткризисной» экономикой (как Веймарская Германия 1920-х или постсоветская Россия начала XXI века). Это люди, в большинстве своем только недавно вырвавшиеся из низкого социального статуса, обретшие определенную степень самостоятельности и уверенности — и очень гордые этим фактом. Ни один потомственный миллионер не гордится своим положением в обществе так, как какой-нибудь мелкий предприниматель, выстроивший свой (относительно скромный по масштабам) бизнес с нуля. И эта гордость имеет свою оборотную сторону — представитель «среднего класса», как правило, гораздо сильнее боится потерять свой статус, чем тот же миллионер-олигарх — свой. Именно потому, что он очень хорошо помнит, каково ему было внизу и каких усилий стоило подняться повыше. В любой кризисной ситуации такой мелкий предприниматель очень живо чувствует, насколько тонка и зыбка грань, отделяющая его от социальных низов. И если он видит, что ситуация вокруг устойчиво ухудшается и что сохранение имеющихся тенденций (то есть та самая «стабильность») угрожает ему скорой утратой статуса, представитель «среднего класса» становится самым непримиримым и самым радикальным из революционеров.

Именно сентябрь 1930 года стал для Гитлера рубежом — настоящим началом новой эры. Но чтобы понять истинное значение произошедшего, необходимо взглянуть на ситуацию не с точки зрения выборов, а шире. Масштаб успеха НСДАП, конечно, оказался сюрпризом и для самого Гитлера, и понятно, что все это слегка вскружило ему голову. Тогда ему наверняка казалось, что весь мир в его власти и все ему по силам — в том числе, чем черт не шутит, и победить демократическим путем. Но глядя на ситуацию отстраненно, мы должны констатировать, что успех хотя и оказался больше, чем ожидалось, оказался все же довольно ограниченным. В самом деле, нацисты не получили в Рейхстаге большинства, необходимого для принятия решений по своему усмотрению. Они не получили бы его и в том случае, если бы стали крупнейшей парламентской фракцией. Для того чтобы диктовать Рейхстагу свою волю, требовалась эффективная коалиция — но создать ее не позволял тот самый пламенный радикализм НСДАП, который и принес ей немалую часть голосов.

По сути, в чисто избирательном плане нацисты оказались в классическом положении «фаворита кризисной ситуации» — когда напряженное стечение обстоятельств вдруг выводит радикальную политическую силу из аутсайдеров на вторые-третьи роли в национальном масштабе. В такие моменты, на волне успеха, многим кажется, что еще один рывок — и вот он, будущий бесспорный лидер. Но этот рывок приходит — и еще один, и еще — а лидерство так и остается недостижимым. Сейчас в похожей ситуации находятся некоторые европейские правые партии (в первую очередь французский Национальный Фронт Марин Ле Пен) — они показали хорошие промежуточные результаты на выборах, и кое-какие наблюдатели (особенно благосклонные или, наоборот, до смерти перепуганные) начинают говорить о них, как о грядущих лидерах. Но на деле они достигли потолка возможного демократическим путем. Дальше радикализм (даже относительный) начинает работать против них. Им оказывается крайне затруднительно сформировать прочную коалицию с кем-то из соперников — напротив, именно соперники начинают объединяться «перед лицом угрозы». Да, фаворит-радикал может некоторое время (несколько избирательных циклов) удержать хорошую позицию, которая заставляет общество с ним считаться и говорить о нем. Но это продолжается ровно до тех пор, пока сохраняется кризисная ситуация, которая и вытолкнула его на эту роль. Рано или поздно кризис будет разрешен тем или иным образом (кризисы всегда разрешаются, даже те, которые на пике кажутся неразрешимыми) — и тогда халиф на час неизбежно вернется в привычную роль аутсайдера. Временная позиция фаворита приносит ему определенные бонусы, которыми надо успеть воспользоваться, но эти бонусы — не демократические по своей природе, и чтобы воспользоваться ими в полной мере, нужно уметь переключаться между «открытым» и «закрытым» режимами поведения политика. То есть необходимо быть Адольфом Гитлером. Никто из нынешних европейских правых им не является.

Какие реальные бонусы получил Гитлер от успеха на сентябрьских выборах 1930 года? Во-первых, он заявил о себе как о реальной силе, причем очевидно находящейся на подъеме. В результате на него посмотрели совсем другими глазами именно те группы влияния, которые интересовали его больше всего — в первую очередь крупные промышленники и военные. Нет, контакты с ними были и до того, но есть разница между парламентской партией-аутсайдером со стабильными двенадцатью депутатскими креслами и партией, в одночасье увеличившей свое представительство аж в 9 раз. Первая представляет определенный интерес для лоббистов и получит определенный уровень поддержки и финансирования, но этот уровень не идет ни в какое сравнение с тем, что может получить вторая. Особенно если умело сыграть на страхах и опасениях — на тех же самых выборах немало очков набрали и коммунисты, и беспокоило это в первую очередь финансово-промышленных олигархов и высшее офицерство. Конечно, психологическая тень, отбрасываемая коммунистами, была куда значительнее реальных масштабов их успеха, но в политике, как и на бирже, психологический фактор в краткосрочной перспективе играет важнейшую роль. Что-что, а играть на нем Гитлер умел прекрасно.

Весь 1931 год пройдет под знаком налаживания контактов с верхушкой деловых кругов. Неоценимую помощь в этом деле Гитлеру оказали две ключевые фигуры: бывший главный редактор «Берлинской биржевой газеты» Вальтер Функ и наш старый знакомый — бывший директор Рейхсбанка (до 1930 года), автор финансовой реформы, остановившей гиперинфляцию, «отец рейхсмарки» Яльмар Шахт. Оба этих персонажа обладали огромными связями, и теперь без колебаний пустили их в ход на благо партии. Вот это был психологический фактор в действии в чистом виде — оба после выборов увидели в нацистах новую, восходящую силу на германской политической арене, оба решили присмотреться получше — и оба попали под магнетическое личное обаяние Гитлера. Уже скоро Шахт заканчивал свои письма фюреру словами «с энергичным ’хайль!’».

Был и еще один важный бонус для НСДАП — вторая по размерам фракция в Рейхстаге, конечно, не могла диктовать парламенту свою волю, но могла существенно повлиять на его работу. В основном в деструктивном плане (затруднить и дестабилизировать), но Гитлеру это и требовалось. Чтобы антидемократическая революция в рамках демократической системы стала возможна, эта система сначала должна была перестать работать так, как задумано. Веймарская республика с самого начала очень сильно зависела от способности Рейхстага сформировать дееспособную коалицию — без этого просто не могло быть принято ни одно сколько-нибудь важное решение, и все государство оказывалось парализовано. Как правило, канцлерам удавалось сколотить такую коалицию всеми правдами и неправдами — но если нет, то президент по конституции имел право распустить парламент и назначить новые выборы, а для совсем уж экстренных случаев существовали президентские декреты, имевшие силу закона. До Гитлера парламент уже распускали — но одних перевыборов обычно вполне хватало для того, чтобы искомая коалиция все же сложилась, и страна вернулась к нормальной жизни. Рейхстаг 1930 года, однако, имел принципиальное отличие. Дело не только в том, что его состав затруднял формирование коалиции — вторая по величине фракция была настроена деструктивно, в любой момент могла встать в позу, и обойти это препятствие другим фракциям было бы весьма непросто (для этого понадобился бы какой-то уж совершенно экзотический и маловероятный «союз ежа с ужом»). Вероятность каких-то изменений ситуации к лучшему в случае перевыборов выглядела призрачной. Нацистская фракция в Рейхстаге, таким образом, стала чем-то вроде «троянского коня» или бомбы замедленного действия, и только от воли одного-единственного человека — Адольфа Гитлера — зависело, в какой момент она сработает.

И этот человек мог быть вполне доволен тем, как складывалась ситуация. Козыри продолжали сами идти ему в руку — экономическая ситуация в стране делала все за него. Число безработных в 1931 году достигло 5 миллионов, полным ходом шло разорение среднего класса, у германских крестьян начались массовые проблемы с платежами по закладным… Гитлеру даже не требовалось повторять легендарное ленинское «чем хуже, тем лучше» — за него это сделал теперь уже окончательно верноподданный Грегор Штрассер, в эти годы периодически игравший роль «рупора партии»: «все, что приближает катастрофу… это благо, большое благо для нас и нашей германской революции».

Республика вступала на финишную прямую своей истории. Впрочем, «прямая» эта кажется прямой только нам, с высоты прошедших десятилетий. На деле дорожка была довольно извилистой, с напряженной борьбой почти на каждом шагу, со множеством интриг и резких поворотов. Многие из них были так или иначе связаны с личностью одного и того же человека, с которым мы уже мельком встречались — Курта фон Шляйхера. Пришло время познакомиться с ним чуть ближе.

Шляйхер был классическим образчиком старомодного прусского офицерства. Родился он в 1882 году, в 18 лет поступил на военную службу в 3-й Гвардейский пехотный полк. Полком одно время командовал будущий фельдмаршал Гинденбург, и одновременно со Шляйхером там же служил его сын, Оскар фон Гинденбург. Молодые люди стали друзьями. В этой вхожести Шляйхера в семейный круг Гинденбургов — немалая часть секрета его влияния на престарелого героя войны и бессменного президента Республики с самого 1925 года. Шляйхеру к тому же повезло обратить на себя внимание генерала Грёнера во время учебы в военной академии, и когда генерал в 1918 году сменил Людендорфа на посту главнокомандующего германской армией, то сделал Шляйхера своим адъютантом. Это и задало тон всей его дальнейшей карьере — Шляйхер был преимущественно тыловым, штабным офицером (во время войны он разве что мельком побывал на восточном фронте). Что важно, он был толковым и грамотным штабистом. Он сыграл важную роль (под началом генерала фон Секта) сначала в создании фрайкоров во время гражданской войны в 1919 году, а затем в организации так называемого «Черного рейхсвера» — нелегальной секретной военной организации, призванной стать кадровым резервом для возрождения германской армии в обход Версальского договора. Еще Шляйхер активно участвовал в налаживании военного сотрудничества с Советской Россией — в тех самых секретных переговорах, которые привели к отправке германских военных специалистов в СССР в 1920-е годы и к размещению запрещенных германских военных производств на советской территории. Германская армия начала готовиться к реваншу задолго до того, как Адольф Гитлер сделался крупной фигурой в германской политике, и Курт фон Шляйхер — один из архитекторов этой подготовки. К 1931 году он был уже генерал-лейтенантом.

Роль Шляйхера была очень характерной для военного истеблишмента в Веймарской республике вообще — двоякой по своей природе. В стране, вся жизнь которой крутилась так или иначе вокруг понесенного ей жестокого военного поражения и необходимости когда-нибудь за него поквитаться, армия была обречена играть роль, совершенно непропорциональную ее фактическим размерам — по условиям мира, абсолютно смехотворным. Высшее офицерство в глазах значительной части общества было символом — во-первых, символом «настоящей Германии», прусской военной традиции, а во-вторых — символом грядущего возрождения нации (пока не вполне понятно, когда и каким конкретно образом, но кому же еще заниматься таким возрождением?). К тому же, как мы уже видели, ветераны играли в жизни Республики ключевую роль — собственно, большинство политиков и общественных деятелей конца 20-х — начала 30-х были ветеранами, с боевым опытом, ранениями и наградами. Президентом Республики, как-никак, был фельдмаршал в отставке.

Самые заметные представители высшего офицерства приобретали влияние, далеко выходившее за рамки их прямых обязанностей. А неприметный штабной офицер, в нормальных условиях оставшийся бы просто винтиком в огромной машине, превратился в серьезного политического игрока.

В январе 1928 года именно Шляйхер — через свою дружбу с семьей Гинденбургов — поспособствовал назначению своего бывшего начальника и патрона, генерала Грёнера, на должность военного министра. Грёнер немедленно назначил Шляйхера на должность начальника так называемого Министерского управления, которое отвечало за связи армии с политической сферой и прессой. Де-факто Шляйхер стал главным политическим агентом Министерства обороны — и, шире, германского генералитета в целом, его «связным» в коридорах власти. Тот же Грёнер назвал его «своим серым кардиналом». Генерал глубоко заблуждался — Шляйхер совершенно точно не был чьим-то, он был исключительно своим собственным. Роль его очень быстро оказалась двойственной: он не только мог вмешиваться в политику, имея за спиной вес армии, но и наоборот — использовать свое политическое влияние, чтобы вмешиваться в армейские дела, способствовать назначениям своих друзей, ломать карьеры тем, к кому он испытывал неприязнь.

В политике у Шляйхера имелся определенный план, которому он в целом и следовал, и назначение Брюнинга канцлером было шагом именно по этому пути. Шляйхер отлично понимал, что Брюнинг, скорее всего, не сможет сформировать дееспособную парламентскую коалицию и рано или поздно войдет в клинч с Рейхстагом. Но именно это и требовалось. Как и большинство генералов прусской школы, Шляйхер относился к любому парламентаризму с недоверием и презрением. Он был убежден, что именно в сильном Рейхстаге крылась одна из главных причин проблем Веймарской республики. Между тем в конституции существовали механизмы для более сильной, даже авторитарной власти. По сути, при недееспособности Рейхстага президент мог взять бразды правления в свои руки полностью. Веймарская Германия, таким образом, несмотря на свой «парламентский» фасад, на деле была потенциально сверхпрезидентской республикой — даже в большей степени, чем современная Российская Федерация. Для того чтобы сделать ее таковой на практике, требовались две вещи — во-первых, воля президента (Шляйхер имел на престарелого и впадающего в маразм Гинденбурга огромное влияние и мог ее обеспечить), во-вторых — чрезвычайная ситуация в стране (включая обязательный паралич Рейхстага). Экономическая ситуация в Германии была хуже некуда, паралич Рейхстага вполне добросовестно обеспечил Брюнинг, результаты новых выборов Шляйхера тоже вполне устроили — поскольку гарантировали, что паралич продолжится и дальше. План Шляйхера, насколько можно судить, заключался в том, чтобы как можно дольше поддерживать в стране атмосферу чрезвычайщины, снова и снова заставляя президента вмешиваться в дела и брать на себя реальные властные функции, превращая парламент в фикцию. Да, Курт фон Шляйхер хотел быть серым кардиналом, но не при каком-то жалком министре, а при полновластном военном диктаторе.