Крещение кровью или приход Гитлера к власти: ein

Обыватель часто представляет себе историю как бесконечную вереницу дат — огромный хронограф, летопись, где к каждой дате прикручена аккуратная табличка с указанием, что именно случилось в этот год, день и час. Но такое представление об истории чрезвычайно далеко от реальности — хотя бы потому, что сколько-нибудь важные процессы, происходящие в обществе, обычно слишком сложны и многогранны, и нельзя сказать, в какой момент они начались, а в какой закончились. Если посмотреть в такой вульгарно-хронологической трактовке на день 30 января 1933 года, то он будет иметь вполне лаконичную и однозначную маркировку: «В этот день Адольф Гитлер пришел к власти в Германии». Но насколько это соответствует действительности? Что в этот день закончилось, что, наоборот, только началось, а что вообще находилось в самом разгаре?

На самом деле, «пришел к власти» — это не более, чем удобная бирка для потомков, знающих, чем все закончилось. Это наше послезнание. Но как это выглядело для современников? На практике в тот день все было куда сложнее.

Да, президент Гинденбург действительно назначил Гитлера канцлером и поручил ему формирование нового кабинета. Но это был не «президентский» кабинет, куда с использованием чрезвычайных полномочий Гинденбурга можно было бы назначить кого угодно, на выбор. Нет, это был «парламентский» кабинет — то есть такой, в основе которого, по идее, должна была лежать коалиция парламентских партий, представляющих большинство голосов в рейхстаге. Это было по определению не нацистское правительство, а коалиционное.

Собственно, и никакого назначения канцлером Гитлеру не видать бы, как своих ушей, если бы не соглашение с консервативными националистами Гугенберга. Более того, это соглашение оказалось убедительным в глазах президента (который, как мы помним, весьма недоверчиво относился к Гитлеру) именно благодаря тому, что Гитлер и НСДАП в нем очевидно находились в подчиненном и зависимом положении. Гитлер получил пост канцлера исключительно на условии, что нацисты в новом правительстве будут играть незначительную роль. Так и получилось — помимо канцлерства национал-социалисты получили всего два места в кабинете (из одиннадцати). Фрика назначили министром внутренних дел — название поста звучит солидно, но эта должность в Веймарской Германии на практике была куда менее значимой, чем может показаться, поскольку (в отличие от многих других стран) германский министр внутренних дел не руководил полицией — она вся находилась в подчинении правительств земель. А положение Геринга было еще более странным — ему в правительстве вообще не дали руководить ничем конкретным, он стал «министром без портфеля». Было негласное понимание, что бравый летчик станет со временем министром авиации — после того, как у Германии появится собственная авиация (когда именно это произойдет, можно было только гадать). А пока что он, по сути, создавал массовку, и не более того. Правда, от внимания почти всех наблюдателей ускользнул тот факт, что одновременно Геринг получил и еще одно назначение — менее престижное, но впоследствии оказавшееся чрезвычайно важным. Он стал министром внутренних дел Пруссии — и в этом качестве в его прямое подчинение попала прусская полиция. Ключевые портфели поделили между собой консерваторы, причем кое-кто из них просто остался на своей прежней должности — а именно Нейрат, министр иностранных дел. Бломберг стал министром обороны. Сам Гугенберг возглавил объединенные министерства экономики и сельского хозяйства. Зельдте (руководитель Стального шлема) стал министром труда. Остальные министры сохранили свои должности еще с папеновских времен — во многом потому, что не имели партийной привязки, будучи просто техническими специалистами, каждый в своей профессиональной области. Сам Франц фон Папен стал вице-канцлером и премьер-министром Пруссии. Очевидно было, что ему предназначалась роль основного сдерживающего фактора. В качестве вице-канцлера он призван был держать на поводке Гитлера (с этой целью заключили беспрецедентное устное соглашение: Гинденбург будет принимать канцлера лишь в присутствии вице-канцлера, и никак иначе), а в качестве прусского премьера Папену полагалось контролировать Геринга, который оказывался таким образом у него в прямом подчинении.

Схема выглядела достаточно продуманной и надежной. Точнее, выглядела бы, если бы не один пикантный нюанс: национал-социалисты Гитлера и националисты Гугенберга вместе не обладали большинством в рейхстаге (в совокупности у них было лишь 247 голосов из 583), и потому, строго говоря, не имели права образовывать коалиционное правительство. Это можно было исправить, включив в коалицию центристов с их 70 голосами — и одним из первых действий Гитлера в качестве новоиспеченного канцлера была как раз отправка к центристам Геринга для переговоров о таком союзе. В пять часов вечера в день своего назначения Гитлер как канцлер созвал первое заседание кабинета, и как раз на нем-то Геринг и озвучил результаты своей миссии: центристы выдвинули встречные требования. В обмен на участие в коалиции они хотели получить места в правительстве. Геринг тут же, прямо в завершение своего доклада, предложил распустить рейхстаг и назначить новые выборы (конечно, это должен был сделать президент). Гитлер был за, Гугенберг против. Конечно, лидер консервативных националистов не горел желанием делиться министерскими портфелями с Центром, но он вполне справедливо опасался, что вот теперь-то, когда Гитлер имел возможность использовать в предвыборной кампании всю мощь административного ресурса, НСДАП явно окажется на выборах в привилегированном положении. Чего доброго, нацисты еще смогут набрать абсолютное большинство голосов самостоятельно — и зачем им тогда будет нужен Гугенберг? Поэтому он предложил другой, весьма оригинальный выход: просто запретить Коммунистическую партию. Коммунисты имели в рейхстаге ровно 100 голосов. Если эти 100 голосов выбывали, коалиция автоматически получала абсолютное большинство даже без необходимости привлекать новых членов. Гитлер, однако, выступил категорически против. Антидемократические меры — совершенно неприемлемо! После долгих споров решили, что Гитлер лично предпримет еще одну попытку уговорить центристов. Но если переговоры не дадут эффекта, правительство будет ставить перед президентом вопрос о роспуске рейхстага.

Трудно понять, на что рассчитывали Гугенберг и Папен. На честность Гитлера? Вряд ли. Скорее уж на гибкость и сговорчивость центристов. Возможно, тот же Папен по каким-то своим каналам (ведь изначально он сам был членом центристской партии) даже дал их руководству определенный намек — мол, пришло время немного поступиться своими амбициями ради общего блага. Если это так, то намек подействовал. Во всяком случае, лидер Центристской партии, монсеньор Людвиг Каас (напомним, что Центр был католической партией; Каас был священником, советником папского нунция) сформулировал гораздо более умеренный список требований, чем можно было ожидать. Там уже не было ничего про конкретные министерские посты — по сути, Каас хотел лишь получить от Гитлера письменные гарантии, что новый канцлер будет править в строгом соответствии с конституцией. Гитлер, однако, сообщил кабинету, что Центр выдвинул нереальные требования, не оставляющие возможности достичь соглашения. В определенном смысле так и было — не для того фюрер НСДАП рвался к должности канцлера, чтобы строго руководствоваться конституцией (в соответствии с которой канцлер, вообще-то, был фигурой хоть и важной, но скорее технической, зависимой от президента и рейхстага). Не дав кабинету времени для проверки этой информации, Гитлер немедленно поставил вопрос ребром: необходимо было срочно просить президента распустить рейхстаг и назначить новые выборы — правительство находилось в подвешенном состоянии, его полномочия в любой момент могли быть поставлены под сомнение. При этом Гитлер с готовностью обещал Папену и Гугенбергу, что вне зависимости от исхода выборов состав правительства останется тем же. Эта гарантия их немного успокоила, а неослабевающий напор со стороны Гитлера сделал остальное. По сути, Гитлер сумел, находясь в меньшинстве, силой продавить нужное ему решение там, где для этого не было достаточных оснований — ни юридических, ни фактических. Реальность прогнулась под его натиском. Новые выборы были назначены на 5 марта.

Историки иногда говорят, что выборы 1933 года были последними свободными выборами в Германии — но «свобода» этих выборов уже довольно относительна. Теперь в распоряжении НСДАП оказалась вся мощь административного ресурса, доступного в рамках весьма несовершенной Веймарской конституции. Такова участь любого псевдодемократического режима, который, опасаясь за свою сохранность, создает антидемократические механизмы для «законного» подавления конкурентов. Если кому-то из этих конкурентов когда-нибудь удастся прорваться к властным рычагам, в их руках окажется все необходимое для укрепления этой власти и вытеснения всех потенциальных соперников на политическую обочину. Геббельс радовался как ребенок, которому подарили новые блестящие игрушки — впервые в его эксклюзивном распоряжении оказалось радио, а также широчайшие возможности для влияния на центральную печать. Теперь он мог по-настоящему дать волю своей творческой фантазии.

А самое главное — теперь однозначно не было недостатка в деньгах. Крупные германские промышленники приветствовали правое правительство — они рассчитывали, прежде всего, что оно сумеет обуздать сильно беспокоившее их профсоюзное движение и дать отпор коммунистам. Зная это, Гитлер собирался заставить капиталистов заплатить сполна. Люди, которые со скрипом и сомнениями давали ему деньги, пока он боролся за власть, оказались гораздо сговорчивее теперь, когда власть была в его руках. Более того, к ним с удовольствием присоединялись и те, кто в дружбе с нацистами прежде замечен не был. Встреча с представителями крупного бизнеса (их собралось больше двух десятков) прошла 20 февраля в резиденции президента рейхстага (которым, напомним, был все тот же многостаночник Герман Геринг). Организовывал мероприятие Яльмар Шахт, Геринг и Гитлер выступали перед гостями и общались с ними неформально. Среди присутствовавших были главные имена германской экономики — Крупп фон Болен (ранее не поддерживавший НСДАП, по некоторым сведениям, даже интриговавший против назначения Гитлера канцлером, но после этого назначения в одночасье ставший большим другом и почитателем нацистов), Бош, Шницлер (глава гигантского химического концерна И.Г. Фарбен, который впоследствии будет активно использовать труд заключенных Аушвица на своем производстве). Гитлер выступил с речью, которая была настоящим панегириком частному предпринимательству вообще и «капитанам индустрии» в частности. Уж они-то, говорил фюрер, как никто другой должны понимать, что главным условием для развития частной инициативы является вовсе не демократия, а порядок, твердая власть и волевое лидерство. Все материальные богатства — дело рук немногих избранных, а культура и цивилизация расцветают тогда, когда насаждаются, при необходимости, железным кулаком.

Нетрудно заметить, что Гитлер обращался не столько к реальным немецким «олигархам», сидевшим перед ним, сколько к их воображаемому образу самих себя. У кого из них была «несгибаемая воля» и «железный кулак»? У Круппа, готового полностью сменить свою политическую ориентацию за одну ночь в угоду новой власти? Правда заключается в том, что крупный бизнес любит воображать себя властителем судеб страны, но на деле, за редким исключением, им не является. В реальности он всегда следует за правящим режимом. Деньги всегда вторичны по отношению к власти, и самый надежный способ привлечь их — это прорваться к власти любыми правдами и неправдами. Именно это и сделал Гитлер. Исход встречи был уже предрешен, фюрер лишь польстил промышленникам, умаслил их, заверил в их собственной значимости — чтобы им было веселее расставаться с деньгами. Когда речь шла о его намерениях, он был предельно — даже неожиданно — откровенен. Он уничтожит марксистов в Германии. Он восстановит мощь германской армии (здесь был прямой интерес для многих присутствующих, которым масштабная программа перевооружения сулила выгодные контракты). Он не собирается отдавать власть — с их помощью или без нее. Если ему не удастся удержать эту власть законным способом, он готов применить «другие методы». Выступавший за ним Геринг развернул эту мысль еще откровеннее: предстоявшие выборы имели все шансы стать последними выборами в Германии на следующие десять лет, а может быть — и на следующие сто. Бизнесу следовало раскошелиться сейчас, чтобы пожинать плоды этого сотрудничества потом. Нацистские руководители говорили не как просители, представляющие свой бизнес-план спонсорам. Они выступали как подлинные, уже состоявшиеся хозяева Германии. Они говорили так, будто это сидевшие перед ними олигархи были соискателями их будущей милости. И это сработало. Крупп фон Болен — тот самый Крупп фон Болен, который меньше месяца назад до последнего выступал против назначения Гитлера — вскочил и горячо поблагодарил канцлера за столь ясное и вдохновляющее выступление. Шахт пустил по кругу шляпу. Прямо на месте собрали три миллиона марок, и это был только маленький задаток.

Слова об «уничтожении марксистов» не были пустым разговором — и присутствовавшие бизнесмены уже об этом знали. Еще в первых числах февраля Гитлер (который незадолго до этого воспротивился запрету Коммунистической партии) запретил любые собрания коммунистов и закрыл все их печатные органы. Попутно досталось и социал-демократам — их мероприятия теперь систематически разгонялись штурмовиками СА, которые развернули настоящий уличный террор. Происходящее затронуло даже центристов — у них были свои собственные католические профсоюзы, и это автоматически поставило их в глазах нацистов на одну доску с социалистами. Штегервальд, руководитель центристских профсоюзов, был избит, и даже самому экс-канцлеру Брюнингу пришлось спасаться бегством и искать защиты у полиции. Всего за время избирательной кампании в уличных столкновениях были убиты 51 противник нацистов и 18 штурмовиков.

Самым большим разочарованием для Гитлера и его сподвижников было… бездействие марксистов: попытка левой революции так и не состоялась, несмотря на то, что поводов для открытого восстания новое правительство дало множество. Анализ дневников того же Геббельса показывает, что коммунистическая угроза для нацистской верхушки в 1933 году была не просто фигурой речи: ей не только стращали избирателей, к ней реально готовились. На передовой этой подготовки был Геринг как министр внутренних дел Пруссии. Вопреки всем ожиданиям, Геринг очень быстро ушел в отрыв и вовсе перестал слушаться Папена. По сути дела, национал-социалистическая партия уже начала подменять собой германское государство — с того момента, как чиновник крупнейшей и важнейшей из германских федеративных земель начал в своих практических действиях руководствоваться политикой партии, а не указаниями вышестоящего должностного лица. В первую очередь Геринг произвел широкомасштабные кадровые перестановки во вверенном ему ведомстве, уволив несколько сот человек (в том числе 22 из 32 начальников полицейских управлений) и заменив их членами НСДАП, в основном из рядов СА и СС. Полиции строго запретили вступать в конфронтацию с боевиками СА, СС и «Стального шлема», зато было приказано «беспощадно бороться» с «врагами государства», при этом поощрялось применение огнестрельного оружия. 22 февраля (через 2 дня после встречи с промышленниками) Геринг своим приказом создал «вспомогательную полицию» численностью в 50 000 человек, причем комплектовать ее предполагалось следующим образом: 40 000 человек — из подразделений СА и СС, оставшиеся 10 000 — из «Стального шлема». По сути, все эти меры означали, что полиция в Пруссии (а Пруссия это примерно 2/3 Германии) была отныне не просто подконтрольна нацистам — она из них в значительной степени и состояла, частью из вчерашних штурмовиков, большей частью — из штурмовиков вполне сегодняшних. Члены новой «вспомогательной полиции» несли службу в своей партийной униформе, от обычных штурмовиков их отличала только не слишком приметная повязка на руке. Понять, кто ещё обычный штурмовик, а кто уже «вспомогательный полицейский», имеющий законное право задерживать, досматривать и проверять документы, было, надо думать, не всегда просто. Создание «вспомогательной полиции» было со всех практических точек зрения важнейшим (или даже ключевым) шагом к приданию чисто партийным организациям СА и СС официального статуса.

Конечно, угроза революции для нацистов была в первую очередь поводом для закручивания гаек. С другой стороны, они, похоже, исходили из того, что попытка восстания будет вполне настоящей — никто не верил, что коммунисты покорно снесут все репрессии. Тем не менее ожидаемая со дня на день революция все никак не начиналась. Сейчас, имея задним числом доступ к информации о том, что происходило в это время в среде германских левых, это кажется естественным и вполне логичным. Коммунистическая партия Германии сама по себе не обладала достаточными ресурсами для того, чтобы осуществить революцию. В рабочем движении в целом доминировали социал-демократы. Теоретически левые разных толков могли бы объединиться на базе антифашизма перед лицом прямой и непосредственной угрозы, но проблема была в том, что германские коммунисты не были самостоятельной силой. КПГ получала значительную часть финансирования — а вместе с ним, вполне естественно, и инструкций — из Москвы, по линии Коминтерна. Для зарубежных коммунистических партий Коминтерн в это время был чем-то гораздо большим, чем «международная ассоциация» или «организация сотрудничества». Он являлся — ни много ни мало — всемирной коммунистической партией, по отношению к которой отдельные «национальные» партии были лишь секциями, обязанными соблюдать субординацию. А позиция Коминтерна по ситуации в Германии была недвусмысленной — всякое сотрудничество с социал-демократами исключалось. За этим стоял сложный комплекс причин. Во-первых, в горячечном мире узколобых партийно-фракционных интриг, куда лидеры марксистов переехали уже давно, многим реально казалось, что гораздо большая угроза мировой революции исходит как раз от «розового» социал-демократического движения, от умеренных левых, готовых отказаться от насильственных методов борьбы и встроиться в существующую политическую систему, чем от «сил мирового фашизма». К тому же и понимание природы этого самого «мирового фашизма» было весьма слабым и неустойчивым (что подтверждается, кстати, самим фактом существования обобщающего термина «фашизм» — он означает, что у коммунистических идеологов отсутствовало понимание неоднородности фашизма как движения, сложности и глубины противоречий между отдельными его течениями — например, между собственно итальянским фашизмом и германским национал-социализмом, которые долгое время рассматривали друг друга весьма недружелюбно и сохраняли сомнения даже на пике военного союза). Вполне вероятно, что и однозначное понимание, кто такие нацисты — враги или союзники/попутчики — в Москве сформировалось еще не у всех. С одной стороны, Гитлер был знаменит своей непримиримой антикоммунистической риторикой. С другой, программа и пропаганда нацистов имели ощутимый левый налет, а в самой партии существовала влиятельная левая фракция, которая, теоретически, вполне могла еще взять верх. Да и разве сам Гитлер несколько раз не выступал de facto союзником коммунистической фракции в рейхстаге при важных голосованиях? Со стороны, без нашего послезнания, вопрос в тот момент и впрямь мог показаться не таким уж однозначным. Так или иначе, никакой попытки коммунистического восстания в Германии так и не случилось. Вместо этого значительная часть руководства КПГ просто ушла в подполье, а кое-кто бежал в СССР.

Ситуация начинала откровенно напрягать нацистское руководство. Коммунисты наотрез отказались им подыгрывать — а ведь именно неумолимо надвигающаяся зловещая угроза революции была универсальным оправданием всей той чрезвычайщины, которой нацисты занимались с момента назначения Гитлера. Многие из них и сами вполне искренне верили в угрозу, но это лишь усугубляло нелепость положения, в котором они оказались. В Германии 1933 года еще можно было задавать неудобные вопросы, и такие вопросы начинали вызревать. Пришлось срочно принимать меры. 24 февраля прусская полиция нагрянула в берлинскую штаб-квартиру КПГ, «Дом Карла Либкнехта». Партийный офис оказался пустым — руководство коммунистов покинуло его еще за пару недель до того. Тем не менее в подвале нашли много печатных материалов, пропагандистских брошюр и листовок. Геринг официально заявил, что среди прочего там были обнаружены документы, свидетельствующие о том, что коммунисты готовили революцию — но он прекрасно понимал, что без предъявления конкретных недвусмысленных доказательств всё это звучит неубедительно. Публика встретила заявление скептическим молчанием. Почва начинала явственно уходить у нацистской пропаганды из-под ног.

Вечером 27 февраля 1933 года вице-канцлер фон Папен и президент фон Гинденбург ужинали в элитном Херренклубе в центре Берлина, буквально за углом от рейхстага. Смеркалось. Внезапно Папен, взглянув в окно, заметил в небе странные багровые отблески. Один из официантов, нагнувшись, шепнул ему на ухо, что горит Рейхстаг. Папен и Гинденбург кинулись туда, где из окна поверх крыш домов был виден характерный застекленный купол парламента. Он выглядел так, будто был подсвечен изнутри прожекторами. Вспышки, вырывавшиеся языки пламени и клубы черного дыма не оставляли сомнений в сути происходящего. Германский парламент горел, и горел хорошо.